Ссылки

Новость часа

"Досиделись до 2021 года – до бессудных расправ, ночных массовых арестов". Священник идет в Госдуму от округа с "самым большим СИЗО Европы"


Григорий Михнов-Вайтенко, сын Александра Галича

В Санкт-Петербурге на выборы в Государственную Думу осенью собирается идти священник Григорий Михнов-Вайтенко – правозащитник, член Правозащитного совета Санкт-Петербурга, архиепископ Апостольской православной церкви. Михнов-Вайтенко – общественный защитник многих политзаключенных в России: он, в частности, принимал участие в судьбе Сергея Мохнаткина. Баллотироваться он будет в округе, где находятся "Новые Кресты", следственный изолятор на 4 тысячи человек, который называют "самым большим СИЗО Европы".

Представители РПЦ уже раскритиковали решение священника идти в Госдуму от партии "Яблоко", которая выдвинула его своим кандидатом в одномандатном округе. А РИА Новости даже назвали Вайтенко "сектантом" и "раскольником".

В интервью проекту Север.Реалии Михнов-Вайтенко рассказал, зачем ему депутатский мандат, а также сообщил о своем отношении к политике, РПЦ и лично Алексею Навальному.

– Кто такой Григорий Михнов-Вайтенко, за какие заслуги он получил статус кандидата в депутаты Госдумы?

– Подробностей [своего выдвижения] я не знаю, поскольку не член партии "Яблоко". Я думаю, что это вопрос не заслуг, это вопрос коммуникации, которая у меня со многими в партии "Яблоко" происходит не первый год. У меня есть целый ряд знакомых депутатов Законодательного собрания Санкт-Петербурга. В той правозащитной работе, которой я занимаюсь, очень часто необходимо, чтобы депутат направил запрос, или позвонил, или подъехал куда-то, где, например, происходит незаконное задержание граждан или удержание в отделе полиции. И поскольку этой работой я занимаюсь достаточно активно, то в узком партийном кругу меня лишний раз представлять было не надо.

Есть люди, которые оказывают помощь задержанным во время массовых акций: раздают воду, разносят памятки и так далее. Есть те, кто работает в судах. А есть еще те, кто пытается выстраивать коммуникацию с органами внутренних дел, пытается вытащить их на совместные совещания, разборы полетов, говорить о том, чтобы это было недопустимо впредь. Как член Правозащитного совета Санкт-Петербурга я стараюсь участвовать в такого рода деятельности. Не просто пошуметь и поплакать о том, что что-то не получилось и кто-то где-то у нас порой нахулиганил, а пытаться разработать алгоритм: так не должно быть, нужно по-другому. Это очень длительный, очень медленный процесс. Но это работа, которую в любом случае надо делать, в любом государстве и при любом строе.

– Насколько совместима политика и правозащита?

– Правозащита – это и есть политика. Потому что политика – это выстраивание коммуникаций между людьми, обозначение границ прав каждой личности в обществе. Это очень важно. Потому что все права: право на чистую среду, право на тишину, право на качественное питание, право на обучение, право на свободу, право на свободу высказываний – все они записаны во второй главе Конституции.

Проблема заключается в том, что сегодня в выборных органах практически нет людей, согласных с этим подходом. Есть несколько человек в региональных парламентах. Но в Государственной Думе люди решают глобальные вопросы. А не те, что человек не имеет возможности реализовать или защитить свои базовые права, которые постоянно нарушаются.

– Можно ли это изменить?

– Как бы сейчас ни проголосовали граждане, даже если представить самое невероятное – 100% проголосовали за оппозицию и у нас появилась свободная Государственная Дума, – систему через колено не сломать, ее можно только трансформировать. Это длительный процесс. И внутри этого длительного процесса нужны люди, которые будут заниматься правами человека. Потому что иначе о человеке опять забудут. Нам опять скажут, что у нас есть прекрасные, великие, замечательные цели и сейчас не до бабы Клавы, баба Клава может подождать.

– Какие самые важные дела, в которых вы сейчас участвуете в качестве правозащитника, но о которых не так много говорят?

– Наиболее значимым лично для меня остается дело Сергея Мохнаткина – дело, которое уже после его смерти продолжает рассматриваться в Архангельске. Потому что это дело по ложному обвинению человека, по обвинению человека, которого система стала давить, убивать и в конечном итоге убила. И не придумала ничего лучшего, как возбудить против него еще одно уголовное дело.

Нужно добиваться его реабилитации, нужно доказывать, что он невиновен, нужно доказывать, что медицинские учреждения ФСИН – это в первую очередь "медицинские", а не ФСИН, что тюремная больница в первую очередь должна быть больницей, там должна оказываться медицинская помощь, а не то, что сделали с Сергеем.

– СИЗО "Новые Кресты" в вашем избирательном округе – это случайность или закономерность?

– Это сознательный выбор. В округе не только "Кресты", там еще два интерната для лиц, отбывавших наказание, и Металлострой – там детская воспитательная колония и колония-поселение. Я специально интересовался: ни разу ни один из тех депутатов, которые представляют этот округ в Государственной Думе, в этих местах не оказывался – просто с проверкой, просто с дружественным визитом, с вопросом: "Ребята, чем помочь?" У них же масса проблем, в том числе у сотрудников. Надо менять и условия содержания заключенных, и условия вознаграждения для сотрудников. Права нарушены и тут, и там.

–​ Как эти нарушения прав можно изменить – и можно ли?

– Все, что можно сделать сейчас в российских условиях, можно сделать исключительно в "ручном режиме". Найдется человек, который будет письма писать, звонить, добиваться чего-то, смотришь – все произошло. Если этого не происходит, если такого человека нет, то остается один-единственный вариант – это дозвониться на горячую линию Путину. И тогда немедленно и лавочки покрасят, и горячую воду включат.

– Вы подавали прошение о выводе за штат РПЦ. То есть вы решили, что бороться со сложившейся церковной системой надо извне, а не изнутри?

– Это не совсем борьба. Прошение за штат – это заявление "по собственному желанию": я по собственному желанию увольняюсь. У меня, собственно говоря, никогда не было никакого внутриепархиального конфликта. Мой конфликт – внутренний. Я посчитал, что позиция Русской православной церкви, которая высветилась в результате конфликта в Украине, требует реакции, в том числе и моей. И я не мог оставаться внутри организации, которая не только "замыливает" этот вопрос, но еще и руками отдельных своих представителей инспирирует и разжигает, поджигает и набрасывает.

–​ Можно ли просто взять и уйти из РПЦ?

– Когда я уходил, у меня были разные идеи по поводу своего дальнейшего пребывания. В том числе рассматривался переход в Московскую областную епархию Русской православной церкви на должность, которая была связана именно с тюремным служением. Но не сложилось по ряду причин.

Но поскольку я все же остаюсь человеком с церковным сознанием, я не могу организовывать свою собственную структуру. Я могу только присоединиться к какой-то из действующих. После того как не состоялось с Московской областной епархией, обсуждался вопрос перехода в одну из зарубежных православных церквей. Но для этого надо было уезжать из России, и мне это не показалось правильным. В итоге я получил предложение от зарегистрированной, централизованной религиозной организации, которая называется "Объединение православных общин апостольской традиции". Зарегистрирована она в 2003 году и продолжает функционировать. Я с благодарностью это предложение принял. И шесть лет я пребываю вот в этой церковной организации.

– Это ее РИА Новости называют сектой?

– Доказательством того, что Апостольская православная церковь, АПЦ, не является ни сектантской, ни вредоносной, является, например, то, что имеющихся документов более чем достаточно, чтобы проходить в колонию, в том числе строгого режима. А взаимоотношения между разными церковными организациями меня, честно говоря, не очень волнуют. У нас огромный круг общения и в России, и в мире, и все считают, что АПЦ является церковью, и церковью христианской. А то, что в России РПЦ считает только себя таковой, это и является примером сектантского мышления. Потому что секта всегда считает только себя истиной в последней инстанции, а всех остальных – еретиками, раскольниками, лжеучителями и так далее.

– Вы каким-то образом противопоставляете себя РПЦ? АПЦ была основана священником Глебом Якуниным, а он был борцом с РПЦ, или, точнее, с некоторыми порядками внутри РПЦ.

– Вот вы сейчас сказали очень важную вещь, принципиально важную. Отец Глеб никогда не был борцом с РПЦ, он был борцом с теми чудовищными гомункулусами, которые под брендом РПЦ выросли. Он был борцом с симонией, то есть с тем, что все церковные должности продавались и покупались, что любое серьезное назначение внутри церкви происходило исключительно под контролем государства, что епископат неподотчетен клиру, а клир неподотчетен церковному народу и так далее.

Бороться с РПЦ, тем более как с организацией, которая декларирует свою приверженность Христу, – что ж я, сумасшедший, с христианами бороться?! Но с государственной политикой в области церкви, которая осуществляется не в интересах людей (я уж от себя замечу, что и не в интересах Бога), а в интересах совершенно конкретных благоприобретателей, – вот с этим надо что-то делать.

– Вы не боитесь, что, пойдя по пути публичной политики, еще больше настроите РПЦ против вас? За Свидетелями Иеговы пришли, хотя они тоже были вполне официальной организацией.

– Есть книга, которой я руководствуюсь, где написано русским по белому, что ни один волос не упадет с вашей головы без воли Отца небесного. Ну что ж я буду об этом переживать? Что будет, то будет в любом случае.

Во-вторых, что касается непосредственно политики и хождения в нее. Я могу сказать на своем примере. Вот досиделись мы до 2021 года – досиделись до бессудных расправ, ночных массовых арестов и еще Бог знает чего. Не ходили в политику, предпочитали, чтобы это кто-то другой делал. Вот и имеем то, что имеем. Потому что если бы в начале 1990-х я бы не кинулся радостно заниматься независимым телевидением, а потом так же радостно не кинулся бы в свою духовную жизнь, а занимался бы противными, ненужными делами – в муниципалитет бы выбирался и занимался бы лавочками, наверное, толку было бы больше для страны.

Я не ропщу на судьбу, наоборот, я доволен, потому что тот опыт, который я приобрел, очень важен – и духовный, и общественный. Но сейчас мы подошли к той черте, когда политикой уже невозможно не заниматься. Политика уже пришла за нами, взяла за шкирку и сказала: "Иди и делай".

– Как вы уживаетесь с тем, чтобы быть хоть немножечко "навальнистом" и быть кандидатом от "Яблока" во главе с Григорием Явлинским, который призывает сторонников Навального не голосовать. Как правозащитник и человек, который борется за права политзаключенных, вы не можете, в отличие от Явлинского, не признать Навального политзаключенным. Как вот с этим раздвоением быть?

– Очень хороший вопрос, очень важный. Утром, после утреннего молитвенного правила, встал и подумал: как я отношусь к Григорию Алексеевичу и Алексею Анатольевичу? Во-первых, мне, конечно, сильно легче, потому что я все-таки не член "Яблока". Я предполагаю избраться с поддержкой партии "Яблоко", а не от партии, и иду не по списку, а по одномандатному округу.

Я могу сказать только одно: все, что касается задержания, ареста, отравления, бесконечного административного давления в адрес Навального, – тут обсуждать даже нечего, это абсолютное беззаконие властей. Это использование силового ресурса в качестве метода политической борьбы.

Но вот что касается возможной политики Навального, что касается методов организации массовых акций, я честно говорю: у меня это вызывает большое количество вопросов. Я употреблю более мягкое выражение, чем Явлинский, но я не могу назвать иначе, чем безответственность со стороны организаторов массовых протестных акций прошедшей зимой. Потому что реакция властей была абсолютно понятной изначально, и, собственно говоря, отчасти на эту реакцию и был расчет. Это была работа на картинку. Я как человек телевизионный понимаю: если есть картинка, значит, мероприятие состоялось, значит, событие произошло. Если картинки нет, значит, ничего не было, хоть были миллионы людей. Это была работа на картинку.

– Вы предлагаете вообще не устраивать протестные акции?

– Я могу привести пример, чтобы далеко не ходить. 9 сентября 2018 года была попытка несанкционированного митинга на площади у Финляндского вокзала в Петербурге, который организовывал как раз ныне признанный экстремистским ФБК. Митинг разогнали. А на 16 сентября был назначен митинг объединенной оппозиции, где было и "Яблоко", и "Справедливая Россия", в общем, самые разные организации, которые тоже хотели провести митинг против пенсионной реформы. И понятно, что после 9-го числа городские власти встали на уши и сказали категорически, что ничего не допустят.

И были напряженнейшие переговоры, чудовищные, с криками, писками, летанием перьев. Но мы в итоге нашли совместно с городской властью способ, и мы этот митинг провели. И Дмитрий Гудков, ныне преследуемый, туда приехал и сумел выступить, и Евгений Ройзман там выступил, и Андрей Пивоваров, который сейчас находится в узилище, там выступил. Мы нашли способ, потому что нужно вести переговоры.

Если вы готовите массовую акцию, нельзя выводить людей под дубинки сознательно – это мое убеждение. Возможны любые эксцессы, возможны провокации в процессе, возможно все что угодно. Но выводить людей сознательно под дубинки нельзя.

– Ваш коллега епископ Игорь Князев недавно на вопрос про Навального ответил, что видит в Навальном и в его жертвенности – в возвращении в Россию с понятными последствиями – что-то такое религиозное. Он сказал, что не может Навальный не быть верующим человеком в этом смысле, есть у него такая миссия. Вы с этим согласны?

– Я как человек, испорченный собственным жизненным опытом, вижу в этом все-таки две истории.

Одна из них – человеческая. И это то, о чем говорит епископ Игорь. В которой присутствуют, безусловно, и жертвенность, и вера, и много разных очень важных и благородных функций. И вторая – все-таки это та политическая пена, которая вокруг этой истории взбивается, пена политтехнологического свойства. И мне кажется очень важным разделять эти две вещи.

Я, безусловно, поддерживаю политзаключенного Алексея Навального, желаю ему свободы. Поскольку у депутатов есть право входа в любую колонию на территории Российской Федерации, я совершенно точно могу сказать, что та колония, где к моменту моего потенциального избрания он будет находиться, будет посещена первой. А с политическими его предпочтениями и всем остальным разберемся, когда он будет на свободе. Будет на свободе – будет совершенно другой разговор.

Полностью интервью опубликовано на сайте Север.Реалий

Коронавирус. Вся статистика
XS
SM
MD
LG