Ссылки

Новость часа

"Слышали крики и понимали, что машина ушла под воду". 80 лет Дороге жизни: по ней в войну вывозили людей из блокадного Ленинграда


Дорога жизни по льду Ладожского озера, Ленинградская область, 1943 год, фото из архива ТАСС

Ровно 80 лет назад, 22 ноября 1941 года, по льду Ладожского озера была открыта Дорога жизни. Название она получила из-за того, что после начала блокады Ленинграда немецкими войсками единственным способом доставить продовольствие в осажденный город и вывезти оттуда людей осталась именно Ладога.

Официальное название Дороги жизни – Военно-автомобильная дорога №101. Движение по льду озера открылось 22 ноября 1941 года. По расчетам, для прохождения грузовика с тонной груза через озеро толщина льда по всей трассе должна быть не меньше 20 см. Лед такой толщины в Шлиссельбургской губе Ладожского озера образовался к концу ноября: после этого стало возможно проложить по нему двухполосную трассу шириной в 10 метров.

Схема Дороги жизни осенью 1941 года
Схема Дороги жизни осенью 1941 года

Сначала трассу в основном использовали для доставки грузов в город, но с февраля 1942 года по ней из Ленинграда начали массово вывозить людей, в первую очередь детей. Это было чрезвычайно опасно: Дорогу жизни каждый день бомбила немецкая авиация, а разбитый грузовиками лед часто проваливался под перегруженными машинами. Но другого способа спастись у людей просто не было. Корреспондентка Север.Реалий Татьяна Вольтская поговорила с жителями блокадного Ленинграда, которых вывозили из замерзающего и голодающего города по Дороге жизни, и попросила их вспомнить, как это было.

Галина Куликова: "Когда началась бомбежка, в первую машину попал снаряд"

"Третьего апреля мне исполнилось четыре года, а 4 апреля меня вывозили по Дороге жизни. Многие удивляются: что же я могла запомнить в таком возрасте? А я запомнила очень много", – рассказывает жительница блокадного Ленинграда Галина Филипповна Куликова.

"У меня в конце марта умерла мама. Мы с ней спали, я проснулась утром, а она не встала. И я пошла к соседке по коммунальной квартире – тогда почти все в коммуналках жили – и говорю: "Я есть хочу, я проснулась, а мама никак не встает". А соседка и говорит: "Ты смотри в окошечко, я на санках твою маму повезу", – вспоминает женщина.

872 дня блокадного Ленинграда: помнить всё
пожалуйста, подождите

No media source currently available

0:00 0:03:14 0:00

"Мы жили на улице Тюшина, я не помню, увезли маму или не увезли. Помню, что я сидела на окне, а соседка меня закутала в солдатское колючее одеяло: вот это колючее одеяло я помню. А потом она отвела меня в приемный пункт, где собирали сирот, – рассказывает Галина Филипповна. – Наверное, в приемном пункте для сирот я пробыла недолго – раз меня уже 4 апреля повезли по Дороге жизни".

"Машина была не одна, мы шли караваном из нескольких грузовиков. Когда началась бомбежка, в первую машину попал снаряд, и перед ней образовалась полынья. И я очень хорошо помню, как из этой машины вынимали детей и пересаживали в другие машины, и в нашу тоже, и в те, что были сзади нас, – вспоминает женщина. – И взрослых тоже пересаживали, там же не одни дети ехали. Снега не было, на льду была вода. Я помню, как от колес машины, которая шла перед нами, фонтанами отходила вода. Видимо, снег уже таял в апреле".

"Как мы переехали на ту сторону озера, я не помню, но, видимо, мы там пробыли какое-то время, потому что потом уже нас погрузили на баржи и повезли по воде, очень долго мы плыли. На пристанях нас выпускали – наверное, чтобы мы ноги размяли, – рассказывает Галина Филипповна. – И на каждой пристани нас встречали женщины, они все почему-то были в ватниках и подпоясаны солдатскими ремнями. И все повторяли рефреном: "Ленинградские дети, ленинградские дети". Кто-то нам картофелину совал в руки, кто-то семечки, каждый старался чем-то угостить. А плыли мы в трюме, и люди прямо там умирали, и их заворачивали в какие-то тряпки и не хоронили, а просто бросали за борт. Вот это у меня в памяти врезалось очень сильно – что не все доплыли".

Куликову эвакуировали в Краснодар, а затем во Фрунзе (нынешний Бишкек): там она прожила в детдоме шесть долгих лет. Она вспоминает, что когда ее привезли в Краснодар, "было уже лето и был горячий асфальт, по которому было больно ходить босиком". Ее и других детей поместили в санаторий: спали они прямо на улице, где высоко над их головами висели гроздья винограда, только начинающие созревать. Лишь когда война закончилась, ее отец, который воевал на фронте, вернулся в Ленинград и снова женился: после этого он нашел дочь и забрал ее из детдома в новую семью.

Нина Дробиткина: "Детей до трех лет отправляли с родителями, а тех, кто старше, отбирали и вывозили отдельно"

Нине Михайловне Дробиткиной было всего 3,5 года, когда ее в конце февраля 1942 года повезли через Ладогу. Но она запомнила много деталей, а когда выросла, спрашивала маму о подробностях эвакуации, которые запомнила, и мать подтвердила, что все было именно так.

"Мы жили на Курляндской улице, наш дом разбомбило. Тогда мы переехали к бабушке с дедушкой в Парголово. Папа был на войне, его ранило под Боровичами в 1942-м, его отправили лечиться в Самарканд. А в этот момент вышел указ – эвакуировать детей из Ленинграда, – рассказывает Дробиткина. – Детей до трех лет отправляли с родителями, а тех, кто старше, отбирали и вывозили отдельно. Мама решила не дожидаться, когда меня отберут, и решила уехать со мной через Дорогу жизни. Это был конец февраля 1942 года, самую тяжелую зиму мы прожили здесь, в Ленинграде".

Блокада: хроники блокады Ленинграда, собранные мэтром Сергеем Лозницей
пожалуйста, подождите

No media source currently available

0:00 0:01:47 0:00

"Я очень хорошо помню нашу машину – это была обычная полуторка. Но нам повезло – она была крытая. А двери этой машины были открыты, и вода была между колесами, – вспоминает Нина Михайловна. – Я потом спрашивала у мамы: почему вода, ведь конец февраля же был? Она говорит – да, был мороз, но машины шли по воде, наверное, потому что трассы были разбитые".

"Ладогу мы переезжали ночью. Мама говорила потом, что нам очень повезло – ночью немецкие самолеты нас не бомбили, – рассказывает женщина. – Мы сидели на каких-то мешках, и с нами рядом сидела соседка из нашего дома, тетя Катя. Под утро мы, уставшие, приехали в Кобону и, наверное, сутки ждали погрузки. Нас встретили в церкви Святого Михаила, накормили. Эта церковь до сих пор там стоит, отреставрированная уже, я недавно ездила туда на экскурсию. В Кобоне нас снова погрузили в машины и отвезли в Войбокало. А там мы сели в поезд – очень хорошо помню эти товарные военные поезда с открытыми площадками. Мы с мамой месяц ехали до Самарканда, сделали девять пересадок".

"Я из всей блокады помню одну Дорогу жизни, даже голода не помню. А как мы ехали и у меня в руках был почему-то небольшой зеленый бидон – вот это помню", – говорит Дробиткина.

Галина Андреева: "Воспитатели просили не смотреть в окна. И велели сидеть, прижавшись друг к другу, чтобы было теплее и чтобы не упасть"

Галине Арсентьевне Андреевой в 1942 году было 9 лет. Ее мать умерла в блокаду, а ее вместе с братом вывезли по Дороге жизни.

"Мама у меня была домохозяйкой, и в блокаду мы трое, мама и я со старшим братом, оказались на иждивенческом пайке. Братишка очень тяжело переживал голод, и мама была вынуждена отдавать свои кусочки ему. И вскоре после начала блокады она слегла и рано умерла, – вспоминает Галина Арсентьевна. – Мы с братом все время ходили за этим скудным пайком: в основном хлеб получали, очень редко крупу. Мы вообще часто ходили на улицу: мама нас заставляла менять на еду какие-то вещи. Но выменять что-то редко удавалось. За водой мы ездили не на Неву, а туда, где был прорыв водопроводной трубы: на саночках, с чайником, с бидончиком. А если воды не было, иной раз снег на печке топили: снегу было очень много, выходишь из парадной – снег выше меня, только узкие проходы к дровяным сараям. Сараи уже пустые были, да и мебель, какую можно было, сожгли. Было у нас сначала немного сухарей, яблоки сушеные, тоже мы это все с братишкой неаккуратно съедали без маминого разрешения: она посмотрит – а ничего уже нет".

Андреева рассказывает, что еще до смерти матери за ней и братом приглядывала паспортистка: "Она понимала, что мама умрет, и нас оформила в детский дом на Загородном проспекте".

"Когда нас привели, братишку вскоре забрали в группу, а для меня не было места. И я там сидела до вечера. Хорошо, там у них были попугайчики: они клевали просо, а я подбирала шелуху и сосала ее. А больше я за целый день ничего не ела, – вспоминает Галина Арсентьевна. – И не один такой день был, честно говоря. Уже ночью нашли для меня место".

"Меня положили с одной девочкой, и на меня сразу напали вши. У нас-то с мамой их не было, она следила за нами. Я это очень болезненно переживала, бегала в заснеженный подвал, раздевалась догола и пыталась их собрать со швов, но ничего не получалось, вши были сильнее нас, – рассказывает Андреева о жизни в детдоме. – А потом я очень ослабла, и меня положили в лазарет, у меня начинался кровавый понос. А через три дня началась эвакуация, брата стали оформлять, а меня не брали, такая я была слабая. Но братишка разузнал, что нас не имеют права разделять как брата и сестру, и меня взяли в группу ослабленных детей, под присмотром медиков".

"Нас везли в машине – и через Ладогу на той же машине переправляли. Это были обычные грузовики с брезентовыми тентами. Мы видели и воду на льду, и выбоины, хотя воспитатели просили нас в окна не смотреть. И велели сидеть, прижавшись друг к другу, чтобы было теплее и чтобы не упасть, – вспоминает Галина Арсентьевна. – И бомбежка была, пока мы ехали".

"Как дети тонули, мы не видели, но слышали крики – и понимали, что машина ушла под воду. Конечно, было страшно, но, с другой стороны, мы уже ничего не боялись. Мы ведь по блокадному городу ходили без страха, хотя обстрелы и бомбежки были и днем, и ночью, и в бомбоубежище не ходили. Не плакали, не кричали, слушались старших – дети были маленькими старичками в этот период, – говорит Андреева. – Видели, что народ мертвый на улицах, на лестницах лежит, – и не боялись. Боялись только голода, а больше ничего".

"Когда мы переехали через Ладогу, нас поместили в железнодорожные вагоны, и там стали давать понемногу еды – по полстаканчика крошек от кондитерских изделий, кипяток горячий. Следили за нами, температуру меряли, лекарства давали, какие могли, – вспоминает она. – Когда мы приехали в Волхов, нас накормили в столовой железнодорожного вокзала. Это было наше второе спасение – уже от голода. Нам дали кислые щи в деревянных тарелках с деревянными ложками, это было и экзотично, и вкусно для нас после голода. Я помню, что съела этот обед, вышла и села на ступеньку поезда. Было уже тепло, март, воробьи в лужах. Мне кажется, именно в этот момент я пошла на поправку".

"Потом нас привезли в Ярославскую область, в Некрасовский район. Конечно, были смерти, в лазарете было много умиравших на моих глазах. И еще крыс было много, по ночам при коптилке они везде бегали, наверное, чуяли смерти. Холодно было, голодно, но все же в эвакуации началась новая жизнь", – замечает Галина Арсентьевна.

Екатерина Щеглова: "Одна машина ушла под лед: она окунулась, а люди на своих мешках еще живые, еще сидят".

Екатерине Васильевне Щегловой в 1942 году было 14 лет.

"Папа мой умер от голода в январе: он не воевал, потому что был инвалидом Гражданской войны, у него не было ноги, – рассказывает Щеглова. – Ему было 48 лет. А соседка наша, Тоня, очень ослабела от голода, и она меня уговорила: "Пойдем с тобой в райсовет и запишемся на эвакуацию". И мы с ней записались, а маме я ничего не сказала. А когда к нам пришел дворник и принес удостоверение на эвакуацию, мама очень обиделась на меня и на соседку, спросила: "Что же вы мне раньше не сказали, я бы хоть какие-то вещи на еду обменяла!" – мы жили рядом с Сенным рынком".

"Мы срочно собрались и пошли пешком на Финляндский вокзал, я еле шла с тяжелым мешком за плечами. Там нас продержали целые сутки, но не в самом вокзале, а на улице, не знаю, почему в вокзал не пустили. Потом стали подходить машины, люди старались сесть поскорее, но нам достался не грузовик, а маленький автобус, старинный такой, – вспоминает Екатерина Васильевна. – А соседка Тоня не смогла подняться на ступеньки, она так и лежала на них и на груде вещей, и те, кто влезал в автобус, через нее переступали – стараясь не наступить. Она прямо в этом автобусе и умерла, молодая женщина, всего 42 года ей было".

"Время было к марту, уже оттепель начиналась, и мы так боялись ехать по этому льду, – вспоминает Екатерина Васильевна поездку по Дороге жизни. – Я видела, как одна машина – через несколько машин впереди нас – ушла под лед. Видно было, что она окунулась, а люди на своих мешках еще живые, еще сидят. Это, по счастью, было уже у берега, где неглубоко".

"На берегу были солдаты, у них паек был побольше, чем у нас, они были бодрые, хотя все равно голодные, конечно. И когда видели, что ребенок совсем ослабевший, солдат открывал свой мешок и давал что-нибудь, кусочком сахара угощал, – говорит Щеглова. – Когда мы переехали Ладожское озеро, нас посадили в товарные вагоны. На верхней полке лежал мужчина и всю ночь задевал маму по голове ногой – она его ногу отталкивала, а нога все равно задевала. Утром посмотрели – оказывается, он мертвый. В этом вагоне очень много умирало людей, выехавших из Ленинграда. Мимо вагонов шли проводники и спрашивали – есть мертвые? В конце состава был такой вагон с тамбуром – их туда укладывали как дрова – одного головой вперед, другого ногами, так и лежали покойники: ноги-головы, ноги-головы. Это все я видела".

Щеглову, как и Куликову, эвакуировали в Краснодар.

"Мы были все во вшах. Приехали на одну станцию на озере Ладожском, нас вывели и сказали – все в дегазкамеру! И отвезли в какой-то сарай. Все хоть голодные, но были рады теплому месту и возможности избавиться от вшей, – вспоминает женщина. – Каждому дали проволочное кольцо, на которое мы должны были нацепить всю свою одежду, и нижнюю, и верхнюю – за петлю, за воротник, как угодно. И когда нам ее вернули, она была прожаренная, без вшей. В этой очереди в баню мы стояли все вместе, и женщины, и мужчины, и дети, абсолютно голые – и не стеснялись".

"Мы ехали до Краснодара долго, 52 дня. Почти у всех был кровавый понос – а ведь ни туалета, ни даже ведра никакого не было, просто отодвигали дверь, и люди садились и на ходу делали свои дела, – рассказывает Щеглова. – К поезду выносили всякие картофельные лепешки, мы выменивали их на вещи, на что-нибудь городское из одежды. Очень много людей умирало, на станциях их хоронили. Особенно я запомнила станцию Буй недалеко от Ленинграда, там был длинный-длинный серый сарай, полностью забитый умершими ленинградцами. Вдоль вагонов ходили люди и спрашивали, есть ли родственники умерших, – и все записывали со слов, без всяких документов. Так мы и нашу Тоню записали, с маминых слов".

Полностью текст был опубликован на сайте проекта Север.Реалии

Новости

XS
SM
MD
LG