40 лет назад, в ночь с 25 на 26 апреля 1986 года, на Чернобыльской АЭС произошла авария, которая стала крупнейшей в истории атомной энергетики. В ликвидации последствий аварии приняли участие десятки тысяч специалистов и военных из стран бывшего СССР. Одним из ликвидаторов был Валдис Затлерс. В период с 2007 по 2011 годы он занимал пост президента Латвии. В 1986-м году работал врачом в рижской больнице № 2 и 60 дней по призыву работал в зоне заражения.

"Ты готовишься к ядерной войне, но не справляешься с одной катастрофой"

– Человек не может победить природу. Природа сильнее. Во-вторых, люди совершают ошибки. В этом нет ничего страшного, если бы они не совершали ошибки из-за идеологии. И тогда конец. Неважно, что это за идеология. Ты готовишься к ядерной войне, но не справляешься с одной катастрофой. Как тогда говорили: "Мирный атом".

– Вернемся на 40 лет назад, в 1986 год. Вы тогда работали врачом?

– Да. Повестка о призыве пришла ко мне восьмого мая. 10 дней прошло с момента катастрофы. Очень хорошо помню самое начало. Нас вызвали на два месяца на так называемые "сборы" или учения у Кишэзерса. Когда мы прибыли в лагерь, нам стало совершенно ясно, что мы едем в Чернобыль. Никто этого не сказал. Но люди умные, понимают, что происходит. И уже появилась информация о радиоактивном облаке. А 10-го мая мы уже были там и первую ночь спали на зараженной земле, потому что не успели построить лагерь.

– Какова была ваша задача?

– Формально я был военным медиком. Нас призвали по армейским правилам, мы ехали туда со всем оружием. Мобилизовали людей и ресурсы, а не каких-то специалистов для конкретных действий, потому что конкретного плана действий не было. У кого-то возникла идея: если убрать верхние два метра земли вокруг каждого дома в 30-километровой зоне, помыть крышу, то тогда люди могут вернуться обратно. Совершенно нелогично – подует ветер и радиоактивная пыль вернется! Я лично, со всеми погонами старшего лейтенанта работал лопатой.

Потом мне дали радиометр, точнее, я его попросил, сказал: "Я командир медицинского взвода, он мне нужен, мне надо следить за тем, что происходит". Измерял, предупреждал людей, где находиться опасно. Такого, как пишут в книгах, не было: облако, и радиоактивные вещества равномерно направляются в одну сторону. Нет! Там была "шкура леопарда": большая радиация могла быть в любом месте. Там, куда упал маленький кусочек радиоактивного графита. Этот кусочек мог застрять у вас в ботинке, и ты мог принести его в свою палатку. Все это мы пережили, и так оно и было.

Единственное, что было хорошо, в армейских аптечках был йод. У всех эти таблетки были, мы их пили. И это было особенно важно в первый месяц. Потом радиоактивный йод распался. Остались только тяжелые металлы, у которых период полураспада очень большой, может потребоваться 300 лет.

– А что показывали дозиметры?

– Радиометр был большой привилегией. Это означало, что они измеряли реальный уровень радиации в конкретном месте.

Дозиметров вообще не было, в аптечках не было дозиметров. Их привезли через месяц. Это называлось индивидуальный учет дозы. А потом, когда мы ехали домой, все обнаружили, что дозиметры не работают, они были неисправны. Хранились на армейских складах, никто не знал, работают они или нет.

Много защитных костюмов были старыми, пришли в негодность. Никто к аварии не был готов. Но хорошая новость в том, что никто не был готов и к ядерной войне, это было скорее пропагандой, оружием страха, чем реальностью. Если сегодня кто-то говорит о ядерных атаках, я просто улыбаюсь и говорю: "Это невозможно. Те, кто угрожают ядерным оружием, не готовы к войне. Этому меня научил Чернобыль".

"Эти биороботы там и работали"

– Я читала книгу "Чернобыльская молитва" лауреата Нобелевской премии Светланы Алексеевич. Она описывала такой парадокс: человек шел против радиации с оружием наперевес. С автоматом против атома. Насколько человек был не готов?

– В начале думали – что это? Простой пожар, мы его потушим. Придумывали какие-то действия: засыпем с вертолета песком. Что было с пилотами вертолетов мы все знаем. Было много вещей, которые показали, что человек ничего не понимает.

Нас – медиков – было много. Целая медицинская рота и все офицеры. Мы много изучали, все, что могли. С радиометрами, других приборов не было. Через месяц приехал ученый из Москвы. Мы пошли к нему, рассказали, это была наша инициатива — попытаться как-то защитить людей, которым угрожала страшная опасность. Нас удивило, когда он захотел узнать от нас больше. Он сказал: "Мы не знаем, что делать".

Почему мне понравился фильм про Чернобыль. Одна фраза: "Когда роботы не выдержали, в дело вступили биороботы". Кто эти биороботы? Простые люди. Одну минуту надо было находиться на крыше, схватить, бросить и бежать. Но что ты хватаешь, насколько сильно тебя облучает, никто толком не знал. Все эти дозы формально писали на бумаге, но цифры были высосаны из пальца – примерно, что-то там, около того. Эти биороботы там и работали.

Возник еще один парадокс: мы, те, кто был там в первые месяцы, от радиации пострадали меньше, чем те, кто приехал позже. Нас не отправляли в самое пекло! Во-первых, они пробыли там дольше. А во-вторых, их руководство больше не боялось потерять здоровье людей. Им понарассказывали: поедете на месяц в Сочи, а когда вернетесь домой, будет квартира. Мы ясно понимали, что нет столько квартир, а в Сочи нет так много места. Но человек хочет верить. А проблемы со здоровьем у них были гораздо серьезнее".

– От Латвии было более шести тысяч ликвидаторов, и сейчас в живых осталась только половина.

– Прошло уже 40 лет, мне тогда было чуть больше 30, мы были молодыми людьми. Тех двух человек, которые прибыли на мое место – после меня, – уже нет в живых. На сколько сильно повлияла Чернобыльская катастрофа и на сколько радиация – трудно сказать. Люди так и так болеют. Неизбежно большинство тех, кто побывал в Чернобыле, свои болезни связывают с этим. Да, в значительной степени это так, но не всегда.

Я помню один эмоциональный эпизод: я вернулся, и руководительница реанимационного отделения, очень умная женщина, сказала: "Доктор Затлерс, я не хочу вас расстраивать, но ваша жизнь будет короче, потому что вы получили большую дозу радиации". Я ответил: "Ну, что, сколько будет, столько будет, надо жить".

– Сколько времени вы там провели?

– 60 дней, как того требовал призыв. Конечно, было желание задержать нас на полгода по разным причинам – чтобы информация не распространялась, потому что первый месяц мы были полностью изолированы от мира, у нас не было ни телевидения, ни газет, ничего. Письма часто пропадали. Чем толще письмо, тем больше вероятность, что оно пропадет. Потому что на латышском. Цензору было проще их выкинуть. Он не знал, что там написано.

Но стресс делал свое, люди стали нервными, было видно, веки дрожат, дрожат руки. У меня тоже так было. Несмотря на то, что я хирург и у меня стабильная нервная система. Латыши ничего не могли поделать. Чуть что, ты сразу националист, не дай бог, фашист. Русские парни пригрозили офицерам и чекистам. Конкретно пригрозили. Были готовы забить лопатой. Обещание надо держать – если 60 дней, значит, 60 дней.

И отъезд тоже произошел внезапно. За день до этого мы не знали, что едем домой, а потом вдруг машины, самолет, мы в Риге. Поехали искать одежду на Кишэзерсе. И как можно скорее домой.

– Катастрофа – это страшно. Но, как действовала тогдашняя власть еще страшнее?

– Да, потому что, атомная электростанция — это технологии. Там работают законы физики. Идеология там не работает. Но власть в то время была очень идеологизирована: коммунист может все. Ну, не может он все. "Человек сильнее природы!" – были лозунги. "Человек победит природу!" И как тогда говорили, мирный атом решит все наши проблемы. В лучшем случае, это были мечты. В худшем, наивность. Что ты можешь сделать что-то против законы природы, против законов физики, только руководствуясь собственными убеждениями. Это невозможно.

– После этого вы дважды побывали в Чернобыле, в Припяти. Уже во время государственных визитов. Какие у вас были чувства, о чем думали?

– Я был там, как президент Латвии. Украинцам казалось, это так важно, что единственный президент какой-либо страны в мире был там в качестве спасателя и готов туда поехать вновь. Были так взволнованы, и меры безопасности предприняли большие – хотели только проехать на машине и все. Со мной было много журналистов, и я говорю: ну нет, так нельзя, возвращаемся. И я искал те места, где был. Конечно, я был удивлен, что там, где раньше был магазин и мы закупались, крыши нет, деревья проросли, в джунглях не можешь его найти. И самое большое впечатление на меня произвел не реактор с саркофагом, а тот недостроенный, пятый реактор. Строительные краны замерли, как в мистическом фильме.

Что мне дал Чернобыль, какие университеты я там прошел? Когда я поехал снова, на 30-ю годовщину, я просто гулял, попросил сопровождающего сделать фотографии. Самое интересное – эти фотографии ничего не выражали: ну кусты, джунгли, панорамное колесо. Потому что радиация невидимая, ее не чувствуешь. Те чувства, которые там испытываешь, камера практически не может уловить.

И еще одно самое сильное впечатление на меня произвели строительные работы по захоронению топлива с первого реактора. Это было впечатляюще! Когда входишь в огромное помещение, где везде нержавеющая сталь. Ты понимаешь, это не шутки. Ядерные технологии очень эффективные. И очень безопасные. До тех пор, пока не срабатывает человеческий фактор. И тогда он сработал только по одной причине: идеология. Коммунистическая идеология.

– Я бы хотела поговорить о России, о вашем визите туда в 2010 году в качестве президента Латвии. Вы обсуждали также Чернобыль?

– Я разговаривал наедине с президентом Медведевым о судьбе ветеранов Афганистана и о судьбе ликвидаторов Чернобыля. Насчет ветеранов Афганистана он сказал, что такой проблемы вообще не существует. И насчет ветеранов Чернобыля он сказал, что это не проблема России, это проблема Украины. Это украинская атомная станция, пусть они сами с этим разбираются. И меня это очень сильно потрясло, это резко контрастирует с тем, как мы к Чернобылю относимся в Латвии. Государство гарантирует лечение в больнице, обследования, а также выплаты пособий и компенсацию в случае инвалидности, включая компенсацию потери трудоспособности. Я не знаю, есть ли еще страны, которые поступают так же. Это показывает отношение государства. Это тоже не наша проблема.

Но мы за тех людей, которые там были. Каждый год мы встречаемся в больнице Страдиня, у памятника. И за это я горжусь Латвией.

Изменилась ли Россия? Если сравнивать ее с Советским Союзом, то я обычно говорю: половину своей жизни я прожил в Советском Союзе и при коммунизме, а другую половину – в свободном мире. Конечно, Россия изменилась. И стала еще ужаснее. Я говорю о стремлении к мировому влиянию.