Украинский кино- и телепродюсер Александр Роднянский – один из тех, кто после 2014 года продолжил работать в России и выпускать художественные фильмы. После полномасштабного вторжения России в Украину в 2022 году он покинул страну, остановил все свои российские проекты, активно критикует действия Кремля и рассказывает о военных преступлениях российской армии у себя в соцсетях. За это в РФ на него завели уголовное дело о военных "фейках по мотивам ненависти" и заочно приговорили к 8,5 годам колонии. При этом его сын был советником украинского президента Владимира Зеленского.

Александр Роднянский в интервью Настоящему Времени рассказал о кризисе и эволюции кинематографа, состоянии российского и украинского кино, войне, отношениях с Кадыровым, Соловьевым и Эрнстом. А еще – о сериалах как романах, последнем великом годе кино и новой картине Андрея Звягинцева.

О сложном и болезненном кино

– Есть две школы мысли относительно кино. Первая школа мысли считает, что кино должно давить на болевые точки, вскрывать язвы, поднимать проблемы, острый вопрос и так далее. А вторая прямо противоположное считает, что кино должно развлекать, уводить людей от реальности, быть великой иллюзией. Какой вы придерживаетесь точки зрения?

– Вы знаете, я в счастливом положении. Я же продюсер, в основном я делаю как режиссер только документальные фильмы, а как продюсер я делаю игровые. И у меня есть совершенно уникальная возможность, подчиняясь настроениям момента, делать те фильмы, которые принадлежат любому из этих двух сегментов.

У меня были в фильмографии и картины такого морального беспокойства, острые социальные поляризацию. Еще и аудиторию раскалывают. Например, "Левиафан" тот же, или все картины Андрея Петровича Звягинцева: "Елена", "Нелюбовь" к ним имеет отношение. Был фильм Павла Чухрая "Водитель для Веры". Были фильмы молодых режиссеров Кантемира Балагова "Дылда", "Разжимая кулаки" Киры Коваленко и "Мама, я дома" Владимира Битокова. Было много такого острого социального.

Была картина Павла Бардина "Россия 88". Тогда его прикрыли сразу. Я получил на долгие годы проблем. Ну, так бывает. Какие то маленькие фильмы приносят большие проблемы.

Плюс я уже не говорю про документальное кино, которое сам делал. Документальное кино по природе остросоциально и взыскательно по отношению к зрителю. Оно как бы указующим перстом двигает: "А ты еще не сделал ничего для изменения жизни к лучшему". С другой стороны, я пытался неоднократно в своей жизни делать и картины из такого большого развлекательного сегмента. Мне казалось, это преимущество кино – возможность делать очень разные фильмы и сериалы.

– Вы сейчас следите за тем, что происходит в России на кинорынке? Какие то у вас фильмы задевают?

– Я, пожалуй, не слежу. Для меня какие-то отдельные фильмы, да, катаются. Но это должен быть какой то очень громкий фильм, очень нашумевший, вызвавший какой то некий резонанс, чтобы в том объеме общественно-политической информации, которую я поглощаю, вдруг появилась информация и о каком-то российском фильме.

Я читаю очень много новостей: и аналитических, и новостей, и информационных об американском и европейском кинематографе, в меньшей степени азиатском, и практически не читаю о российском.

– Россия – это страна агрессор, развязавшая войну. В условиях [цензуры], может ли там рождаться кино? Я сейчас не говорю про пропаганду и про развлекательный контент, а про кино нормальное, человеческое.

– Слушайте, если бы я не работал много лет в России, не знал бы российской индустрии изнутри, если бы я не возглавлял почти 20 лет "Кинотавр", который был все таки наиболее влиятельным фестивалем российского и русскоязычного кино в мире, я бы еще мог бы отделаться общими соображениями про отвратительный режим, который все поглотил, сломил, уничтожил, закопал, затоптали и следа не оставил.

Да нет, конечно. Там огромное количество одаренных и способных людей и очень, я бы сказал, внутренне порядочных, которые оказались заложниками обстоятельств. И ничего в этом удивительного нет. Я меньше всего хотел бы претендовать на позицию человека, который может судить со стороны просто на том основании, что я живу не в России. У меня нет этого белого пальто.

Я отчетливо помню, как я там жил и как многое из того, что мне там не нравилось, я пропускал мимо, не обращал внимания, матерился, находил какие то объяснения. И я понимаю, как там сегодня живут люди. Но даже в этих обстоятельствах способные и порядочные люди в состоянии делать хорошие фильмы. Я за последнее время видел два фильма, которые я назвал бы очень хорошими.

Но, к сожалению, такова ирония нашей судьбы сегодняшней, что я даже боюсь называть их, чтобы не навредить этим авторам, поскольку моя похвала и демонстрация информированности о процессах происходящих может принести им неприятности.

Тем не менее, я скажу так, что я видел два фильма, которые мне показались предельно достойными и отражающими тонко ту жизнь, о которой я уже ничего не знаю. Жизнь в условиях внутренней эмиграции в стране, которая закрутила почти, я не знаю, до какой степени – полностью или нет – закрутила гайки максимально жестко.

СМОТРИТЕ ТАКЖЕ:

– Следующий вопрос тоже о режиссере российского кино, который снял фильм уже не под флагом этой страны. Ваш коллега, ваш товарищ Андрей Звягинцев, сейчас его "Минотавр" номинируется на Каннском фестивале. Вы сами видели этот фильм?

– Никто его не видел, что вы. Какие-то фильмы Каннского конкурса кто-то где-то видел. Я, например, недавно посмотрел в Мадриде – не в прокате, была дана возможность частного показа – я был приглашен фильм, который вошел в конкурс. Это был новый фильм Педро Альмодовара. Но фильм Андрея Звягинцева еще не видел никто, кроме Андрея Звягинцева. Он его заканчивает и покажет своим ближайшим сотрудникам и, как называет сам автор, его сотворцам, его замечательной команде, всем вовлеченным людям лишь прямо накануне начала Каннского фестиваля, 11 го числа, насколько я знаю, в Париже. А я уже посмотрю на премьере непосредственно в Каннах. Но я знаю, о чем фильм, и мы с ним говорили об этом. Я знаю достаточно много для того, чтобы иметь смутное представление, но жду с огромным нетерпением. У меня очень хорошее предчувствие.

Я не могу не сглазить, тем более режиссера, которого я считаю выдающимся всю свою жизнь и сотрудничеством с которым очень горжусь, дружбой с которым очень дорожу. Я убежден, что это будет если не главным, то одним из главных событий Каннского фестиваля.

– Относительно недавно в в своем телеграм-канале выложили фрагменты беседы с Андреем Звягинцев. И там он говорит такую вещь: "Когда ты сидишь и думаешь, не слишком ли долго будет длиться план, Скучает ли зритель? Я обычно себе отвечаю забудь об этом. Потому что главное зритель это твоя совесть, художественная совесть". Где, по вашему, эта грань между художественной совестью создателя, режиссера, продюсера? И тем, что фильм надо как-то донести до аудитории, чтобы его посмотрело побольше людей.

– Я всегда считал, что все эти разговоры – некоторое лукавство. Но не со стороны Звягинцева. У Звягинцева эта грань, она присутствует. И она, простите, называется талант. Он необычайно талантливый режиссер, и это знает любой человек, который видел его фильмы.

Да, они могут не попадать в определенную часть аудитории, казаться сложными, казаться болезненными. Но они о сложных обстоятельствах нашей жизни, они не приносят хороших новостей. Кинематограф Звягинцева привносит беспокойство, озабоченность, он заставляет думать, сопереживать, мыслить. Он позволяет обрести совершенно иной человеческий опыт, который, приводит всегда к изумительным последствиям внутреннего внутреннего настроения. Но это удивительная внутренняя терапия, это возможность, прожив жизнь другого человека на экране, изменить собственную жизнь, не повторить этих ошибок. В этом, так сказать, идея такого рода кинематографа.

СМОТРИТЕ ТАКЖЕ:

Кризис в кино и сериалы-романы

– Вы упомянули, что вы следите внимательно за кинорынком американским, европейским, чуть меньше азиатским. У вас нет ощущения, что сейчас кино как индустрия находится в неком кризисе? Потому что, с одной стороны, сериалы наступают на пятки, с другой стороны, просто кризис идей и на уровне сценариев, и на уровне каких-то режиссерских ходов.У вас есть такое ощущение?

– Я бы сказал, традиционный кинематограф, который долгие десятилетия жил в в жил в кинотеатрах, выходя к многомиллионной аудитории и пытаясь заинтересовать ее переживаниями экранных персонажей, он действительно в кризисе. Это связано с огромным количеством факторов, одним из которых, например, является технологическая революция. Или эволюция скорее. Предложения зрителям сегодня поступают со всех сторон, и это помимо доступного телевидения и эфирного, и кабельного, и спутникового, и специализированных кино каналов.

И стриминговые сервисы, которые предложили совершенно новый тип контента: большой роман, перенесенные на пленку или на видео, большой роман длиной 10-20- 30-50 серий. Причем роман, сделанный сложно, с объемными персонажами, с драматическими историями, ничуть не уступающим, а очень часто превосходящим кино. Для меня это такое новое рождение романа. Я называю сериалы романами.

СМОТРИТЕ ТАКЖЕ:

Поскольку этот жанр заново жанр заново родился в Соединенных Штатах Америки, фактически, обозначен новый этап развития телевизионного сериала.

Такое большое, мощное появление было связано с сериалом "Клан Сопрано", вышедшим на экраны в 2000 году. История этого периода насчитывает сегодня, легко сказать, 26 лет, да? И сразу стало ясно, что это по факту второе рождение великого американского романа, если считать первым 20-30 е годы, которые были связаны с литературой Скотта Фицджеральда, Хемингуэя, Пасоса, Томаса Вулфа.

Сейчас кинематограф – это сериалы и литература. Ну, например, Дэвида Чейза, автора "Клана Сопрано", Винса Гиллигана, автора "Во все тяжкие" и "Плюрибуса", Майкла [Крайтона], автора "Скорой помощи" и так далее. Можно перечислять Дэвида Бэниоффа и Дэниэла Уайсса, авторов и шоураннеров "Игры престолов", Питера Моргана, автора "Короны". Это на самом деле эволюция, появление новых жанров, которые поставили перед кинематографом совершенно нового типа задачи выживания, когда нужно предложить совершенно новый тип контента для того, чтобы сохранить лояльность аудитории.

И кинематограф выбрал два направления, в котором развивается. Одно это аттракционное, в котором появляются прежде всего для молодой аудитории колоссальные визуальные зрелища. Франшизы, основанные, как правило, на популярных графических новеллах, изданных либо Marvel, либо DC. Иногда это франшизы, основанные на популярнейших книгах, будь это "Властелин колец" или "Дюна".

И не так часто, скажем прямо, очень редко появляются оригинальные идеи. Но поскольку высока стоимость риска – каждый такой фильм стоит в общей сложности полмиллиарда инвестиций, потому что стоимость фильма от 200 до 250 миллионов. Примерно столько же – затраты на маркетинг. Но это высокие риски. Студии доверяют осуществить оригинальные замыслы нескольким режиссерам. В первую очередь, это Кристофер Нолан, который позволяет себе – но называть оригинальным замыслом сейчас "Одиссею" тоже достаточно трудно – но это тот фильм, которого сейчас все ждут.

То есть это одно направление такое как бы колоссальное визуальное зрелище, рассчитанное на огромный экран. В IMAX глаза человека не способны охватить полностью экран, поэтому ты погружаешься внутрь. Переводя глаз с одной на другую детали, ты как бы монтируешь отдельные части, собирая в том числе и сам эту картину в единое целое.

И, с другой стороны, это фильмы, рассчитанные на мыслящего аудиторию.Такой клубный кинематограф, тот самый, который называют либо авторским, либо независимым, либо фестивальным. И вот для того, чтобы сделать известным, пронавигировать, облегчить для аудитории, интересующейся содержательным кинематографом, поиск такого рода фильмов, и нужны кинофестивали.

Собственно, для этого и нужен Каннский фестиваль, потому что он обозначает, немедленно выбирает из 2500 фильмов лидеров. Он каких-то лидеров вбрасывает в общественное сознание. Название этих фильмов, которые, как правило, становятся главными фильмами сезона, вместе с победителями Венецианского фестиваля, потом уже разыгрывают все главные награды в мире, включая "Оскар", "Золотой глобус".

СМОТРИТЕ ТАКЖЕ:

– Как вы думаете, при учете всего всех этих обстоятельств, которые вы только что описали, возможно ли еще в большом кино такие годы, как, ну, условно, 1994-й, когда в прокате одновременно идет "Криминальное чтиво", "Побега из Шоушенка", где то на подходе "Леон", "Король Лев"?

– Последний великий год кинематографа – 1999-й. Когда "Матрица" появилась, "Бойцовский клуб". Я не думаю, что это возможно. Из-за технологической революции и вызванной ею изменения потребительского, зрительского поведения, аудитория перестала ходить в кинотеатры, стала больше смотреть дома, появилась возможность просмотра больших, интересных, ярких этих романов.

И аудитория получила шанс превратить любимые книги, визуальные зрелища, что для нее с удовольствием делают студии. Тем самым появилась необходимость объяснить зрителю для себя, почему я должен пойти в кино. В этих обстоятельствах, конечно, оказался вымытым сегмент среднего кинематографа, который и приносил эти самые знаменитые названия, упомянутые вами или мною.

А вот фильмы в бюджетах от $100 млн до $15 млн, в этом сегменте будут: "Английский пациент", "Гладиатор" – все они исчезли. Сегодня никто не будет рисковать такими деньгами для производства фильма, который, с одной стороны, не является зрелищным аттракционом, достаточно дорогим, чтобы поразить молодую аудиторию и заставить пойти, а с другой стороны, слишком дорогим, чтобы рисковать сложной историей для содержательных фильмов. Этот средний сегмент, гигантский, я бы сказал, такой устойчивый центр, он весь оказался вымыт. Он весь трансформировался в сериалы.

– Вы когда фильмы смотрите, вы их воспринимаете как зритель или все-таки ваш профессионализм берет верх?

– Как зритель. Если я начинаю внутренне вглядываться в детали и думать о том, как тот или иной фильм сделан, значит, фильм для меня неудачный. Я очень в этом смысле благодарный зритель. Я могу прослезиться, не буду рыдать, но эмоционально меня фильмы трогают. Я возвращаюсь к ним. Я люблю находиться в эмоциональном шлейфе фильма, в послевкусии. Для меня это очень дорогого стоит.

О Кадырове, Соловьеве и Эрнсте

– У меня несколько вопросов по поводу вашей книги. В вашей последней книге "Нелюбовь", по отношению к некоторым медийным персонажам в диапазоне от Владимира Соловьева до Владимира Путина, включая Рамзана Кадырова, вы упоминаете такую формулу: "тогда они были другими". Ну, то есть вы когда с ними как то пересекались? Тогда они были другие, нежели они стали теми людьми, кем стали, скажем, после начала большой войны. Ни вам, ни вашему кругу тогда не казалось, что эти люди, они, в общем, изначально были, так скажем, людоедами?

– Ну, слушайте, я не говорю прям так, что "он тогда был другим". И я не могу похвастаться знакомством с рядом людей, которых вы упомянули. Кадырова я видел дважды. Один раз на премьере "Девятой роты" и он был еще на "Сталинграде". Его пригласил туда не я. Я с ним ни разу в жизни не разговаривал. Один раз он пожал мне руку на "Девятой роте", плечом коснулся. Знаете, как пацан, да? На "Сталинграде" мы даже не приближались друг к другу. Я его не знаю, и он мне не казался никогда другим, никогда не интересовал, не привлекал и прочее.

А вот с Соловьевым я был знаком и он у меня вызывал интерес и уважение, потому что я люблю тяжело работающих людей. Он всегда очень много работал. Он такой абсолютно трудоголик. Он не вел в те времена программу "Воскресный вечер", "К барьеру!" Относительно приличная программа. До этого был "Апельсиновый сок", а до этого он был журналистом НТВ, который ходил и защищал. Уникальный журналист этого типа. Ну, казалось бы, совершенно другого типа образованный, многоязыкий, с шестью детьми, остроумный, яркий, интересный человек. Вот, собственно, и все. Поэтому я относился так, не будучи с ним ни другом, ни коротким знакомым, изредка встречаясь в каких-то публичных местах, но относился как к коллеге по профессии, с коллегиальным чувством.

Потом люди, действительно, меняются в предлагаемых обстоятельствах и начинают сливать воду внутренне для себя, двигаются, сдаются. Мне трудно себе представить, что, условно говоря, такой умный человек, как Соловьев и образованный, его не обвинишь ни в глупости, ни в отсутствии образования. Ну, конечно, это циничная продажа себя. Он просто принял решение, что "я работаю в эту сторону, я в это верю". Я не думаю, что он каждый день убеждает себя в необходимости сказать это или то.

– Как контракт с дьяволом подписал?

– Он подписал, да. Вот он подписал. И мне в этом смысле за такого рода персонажами интересно [наблюдать]. Я любил в юности фильм "Мефисто" Иштвана Сабо, и я следил за эволюцией главного героя Хендрика Хофгена. Я следил. Это выдающаяся картина, получившая не случайно "Оскар", великая роль Клауса Мария Брандауэра. Я слежу за этими людьми из этих же соображений.

Я дружен был когда-то с Константином Эрнстом. В 1980 годы начиналась наша дружба, и закончилась она в 2006 году. Мы были близкими товарищами, и я продолжаю, простите, за ним издалека наблюдать. Это эволюция человека, которого я застал молодым, радикальным, ярким, талантливым, свежим, блистательным, интеллектуально быстрым человеком, это превращение его в надутого руководителя мерзейшего телеканала. Мне не то чтобы любопытно, но это представляет антропологический интерес.

С точки зрения книги, я никогда не обсуждаю людей негативно, особенно тех, кто был моими коллегами, с которыми я общался. Я не считаю это правильным и не считаю, что это позиция, которую я могу с легкостью принимать на себя. Всем понятно, что мы разошлись, и мы занимаем разные позиции. Скорее всего, обо мне ничего хорошего эти люди сказать тоже не могут. И я, скорее всего, тоже не смогу отозваться. Но я был с ними рядом, я делил с ними единую индустрию. Мы общались. И сейчас изображать из себя человека, который их судит, я бы не хотел. С этим справится прекрасно большое количество людей, которые пишут о медиа и особенно комментарии под интервью, подобному нашему разговору. Они всегда могут написать какую то поганку и про меня написать. Я же не против.

Будущее кино Украины

– Я понимаю, что сейчас, возможно, мой вопрос вам покажется очень странным, и где то даже безумным. Я понимаю, что в Украине пятый год война идет. Вы задумывались ли вы, какое ждет будущее украинский кинематограф? Понимаю, еще раз говорю, что это явно не первоочередная задача для страны. Но он же есть. Снимают фильмы и фильмы, которые на фестивалях получают награды. Как вы считаете, какое будущее ждет кино Украины?

– Вы знаете, это во многом зависит от исхода войны. Я не сомневаюсь в даровании людей, делающих кино в Украине, их много. Среди них есть одаренные [люди]. Я совсем уж в чем не сомневаюсь, это в том, что по итогам войны в кинематограф придут люди, вернувшиеся с фронта и получившие там немыслимый человеческий опыт. Это же невероятно. Точно так же, как Вторая мировая война родила целое поколение великих мастеров в разных странах мира.

В Советском Союзе выдающийся кинематограф был создан и ветеранами войны, людьми, прошедшими войну, и детьми войны. Ну что говорить? Григорий Чухрай, как бы воевавший. Или дети войны: Элем Климов или Лариса Шепитько, или тот же Андрей Тарковский. Ну, это же совершенно невероятный кинематограф.

Я убежден, то же самое случится в Украине. То, что сейчас происходит, дает для этого все основания. Сама по себе индустрия, конечно, внутренне скукоживается. Это естественно, идет война. Кинематографу денег особенно не хватает, рынок небольшой. Но международная репутация украинского кино и то, что называется известность, оказались резко возросшими.

Впервые в истории украинский фильм получил "Оскара". Это документальный фильм "20 дней в Мариуполе" Мстислава Чернова. Вообще ряд украинских документальных фильмов стал лидерами большого количества фестивалей и зрительских предпочтений. Второй фильм оскаровского победителя Мстислава Чернова "2000 метров до Андреевки" мне кажется еще более сильным. Поразительный по мощи фильм.

СМОТРИТЕ ТАКЖЕ:

Можно много перечислять людей, которые делают документальное кино, но это очень важное и удивительное явление на сегодняшний день. Заметное игровое кино тоже время от времени появляется. И оно даже успешно в рамках нынешнего относительно небольшого рынка, идущего в украинских кинотеатрах. Будь это "Ты, космос", недавний фильм Павла Острикова, или фильм "Памфир", который был на Каннском кинофестивале.

Вполне самостоятельное явление, я бы сказал, значительно более сильное, яркое и полноценное, чем 10 лет назад, например. Будем ждать окончания войны. Я уверен в том, что самое главное, что есть потенциал, это дарование людей, живущих в стране.

Что касается всего остального, зависит, конечно, от экономического состояния, от того, насколько важным кажется для людей, живущих в стране, для украинцев, собственное кино. Сумеет ли собственный кинематограф ответить на потребности собственной аудитории? Это очень важный фактор, который всегда связан с тем, до какой степени большинство людей, живущих в стране, большинство ее граждан разделяют идентичность, систему общих ценностей.

В Украине это было сложно. Украина все-таки родилась при распаде Советского Союза как государство. По факту, я имею в виду федеративная, то есть состоящая из очень разных частей. Очень часто не очень похожих и близких между собой. А сейчас эта война, мне кажется, дала рождение тому, что называется политическая нация. Украинцы стали единым народом. И дальше функция кинематографа – ответить на их потребности, ожидания, чаяния, все то, что кажется важным для кино.

СМОТРИТЕ ТАКЖЕ: