Подполковник Госпогранслужбы Украины Денис Сторожук весной 2022 года принимал участие в боях за Мариуполь и был одним из защитников "Азовстали". Когда большинство украинских военных с "Азовстали" сдались в плен, он решил этого не делать. Сторожук бежал с завода, инсценировав смерть: написал прощальную записку, а затем взорвал несколько гранат рядом с телами погибших, чтобы никто не сомневался в его собственной гибели. После этого он нырнул в канализационную шахту и затем выбрался с завода. После этого он скрылся и более года жил в оккупированной Россией Амвросиевке. Все это время, по словам пограничника, он передавал украинским военным данные о передвижениях и позициях российских сил.
Спустя сотрудники ФСБ вычислили Сторожука, задержали его и подвергли пыткам. Лишь в сентябре 2024 года пограничника обменяли и он вернулся домой. После этого он выяснил, что в Украине в отношении него открыто дело как на дезертира – за тот самый побег с "Азовстали" через канализацию. Из-за него он пока не может вернуться на воинскую службу.
О том, что с ним происходило на "Азовстали", после побега, в оккупации и в тюрьме Сторожук рассказал украинской службе Радио Свобода.
Видео на украинском языке:
"Было понимание, что живыми мы не вернемся. Поэтому я и решил выходить своими силами"
– Какое ваше самое яркое воспоминание с "Азовстали"?
– Главное воспоминание – это первое время после того, как я скрылся в канализации. Сначала я еще был на адреналине, до конца не осознавал, что со мной произойдет даже через несколько часов. Я сижу в люке, крышку натянул, и все, я в маленьком убежище. Безумное сердцебиение, очень заостренный слух, слышишь даже то, что, кажется, раньше не слышал.
– Когда защитники Мариуполя, по приказу высшего командования, выходили из "Азовстали" в плен, вы решили этого не делать. Почему вы решили бежать?
– Дело в том, что когда Мариуполь был уже в окружении, я понимал, что, скорее всего, даже если нам разрешат выходить, это все закончится "Иловайском-2" или чем-то подобным (Сторожук говорит о расстреле украинских военных россиянами под Иловайском в 2014 году после согласования эвакуационного коридора для ВСУ, там погибли более 350 человек).
Когда случился Иловайск, я уже проходил службу и как раз находился рядом с теми местами, где наших ребят во время выхода колонн расстреливали. Все, кто смог, выходили по полям, и когда доходили до наших позиций... Я видел этот ужас, этих ребят, которые без воды, без еды по полям ползли достаточно большое расстояние.
– Как вы попали на "Азовсталь"?
– Мы входили в состав Сил обороны города. Там определили, что место нашей дислокации – территория завода "Азовсталь". То есть, мы отдыхали и залечивали раны на заводе, а боевая позиция у нас была в городе. В моем случае – на Левом берегу Мариуполя. Постепенно нас оттесняли на завод, и оборона города сузилась до периметра "Азовстали".
– Как бы вы описали ситуацию, которая тогда была на заводе?
– Был гигантский шквал артиллерии – и корабельной, и авиационной. На нас летело все, что тогда имели русские. Каждый час рельеф завода менялся: сейчас здание есть, а через 10-15 часов его уже нет. Постройки ходили ходуном, словно старые деревянные сараи, а они были бетонными.
Моего командира и собратьев буквально за несколько дней до завершения обороны города накрыл авиаудар – одну часть здания разнесло вдребезги, а за ним обрушилась и та, где они прятались. Куча пыли – строительной, металлургической… Мы не могли быстро их раскопать. Очевидно, у них были сломаны руки или ноги, но в большинстве своем они задохнулись. Тогда погибли шестеро наших.
– А что для вас лично тогда было самое страшное?
– Наверное, понимание, что оттуда мы живыми уже не выберемся. Именно поэтому я решил выходить своими силами – потому что в плен не верил. Для врага мы являлись главными идеологическими противниками, в нас, в подразделениях, которые обороняли город, был образ всего украинского.
К тому моменту я знал, что в принципе, какой-то жизненный минимум я уже выполнил. Ребенок есть: у меня подрастала дочь, я знал, что она уехала из оккупированного города. И тогда думаешь: если уж умирать, то нужно сделать это максимально качественно – и унести с собой как можно больше врагов. По крайней мере я видел это так в то время.
– Каков был ваш последний день на "Азовстали"? Вы его помните?
– Если честно, я помню каждый день на "Азовстали". Каждый мой день был занят чем-то конкретным: в один нужно было найти инструмент, в другой – сделать заготовку с едой, в третий – подготовить гидрокостюм.
Мы думали так: возможно, сегодня появится дырочка в обороне – и тогда мы попытаемся выйти. А может быть, она будет не здесь, а в другом месте. Поэтому таких комплектов нужно иметь несколько. И нужно все разложить по заводу так, чтобы можно было легко добраться до той точки максимально быстро и незаметно.
Для этого нужно было иметь варианты: как выплыть, как выйти пешком, как спрятаться, как оказать медицинскую помощь. И даже план "Ж" должен быть. Ко всему нужно быть готовым.
– Когда вы приняли окончательное решение, что не будете сдаваться в плен?
– Когда мы праздновали День пограничника – 30 апреля. Я говорил со своим командиром, который, к сожалению, погиб. И сказал ему четко: если мы дойдем до финальной точки – я в плен не пойду. Я понимал, что с 2014 года на меня уже есть дела (на оккупированных территориях – ред.) , меня будут точно пытать, допрашивать. И я не знал, выдержу ли, если попадусь. И я добровольно не сдамся.
Он тогда мне ответил: хорошо, если уж будет точка – тогда да. Но пока нет приказа о прекращении обороны, мы – подразделение и мы обороняемся. Я сказал: именно так, я с этим согласен.
Тогда ходили слухи, что якобы приплывет корабль из Турции и всех нас эвакуируют. Хорошая была сказочка, чтобы мы еще неделю или десять дней подержались. Но я сразу понял, что этого не будет.
– Вы упомянули, что еще с 2014 года на оккупированных территориях в отношении вас были возбуждены дела. Вы – подполковник Государственной пограничной службы, служили на Донбассе еще до 2022 года. Когда началась ваша война?
– Моя война началась еще в 2014-м году, я служил на границе с Россией с 2010 года. Первые атаки на наши подразделения – это уничтожение нашего поста технического наблюдения в населенном пункте Обрыв, возле Новоазовска.
В ночь на 5 июля 2014 г. российские наемники атаковали пост технического наблюдения "Обрыв" (Новоазовский район, Донецкая область), использовав минометы. В результате нападения один украинский пограничник погиб, еще трое получили тяжелые ранения.
Когда российские диверсанты, спецназовцы высаживались у нас в тылу, с использованием оружия, гранатометов – у нас были первые жертвы. Тогда стало ясно: война не где-то там – она уже здесь.
"Нырнул в люк. Там была лягушка и муха – я ей говорил: "Не жужжи"
– День, когда все решили сдаться в плен, каким он был для вас?
– Наш старший пошел к руководству, вернулся и сказал: готовимся, ребята, завтра сдаемся в плен. Уже в тот день начали выводить раненых отдельно, колонной, а потом сказали: завтра наша очередь.
Я всю ночь бодрствовал, когда были последние приготовления. Еще раз все обдумывал – да или нет, может лучше вместе со всеми? Во мне боролись два "я". Одно "я" говорило: все идут в плен и ты иди. Другое говорило: ни в коем случае. У меня были мурашки по коже. Мой мозг был настолько уставший, что отключался – даже думать было тяжело. Я ходил и пытался держать себя в руках, вдыхать глубже, чтобы насытить мозг кислородом, чтобы он лучше работал.
Я также думал, как сделать так, чтобы даже если все выйдут и заметят, что одного не хватает, они бы ничего не сказали.
Утром, как только взошло солнце, мы разобрали и вывели из строя все наше оружие, всю технику. Но мы не успели ее сжечь. И потом я смотрел и видел, как половина нашей техники даже завелась.
В полиэтиленовые мешки мы сложили тела наших погибших собратьев – подписали их, промаркировали. Мы должны были сдаться в плен, а гуманитарные миссии после, когда зайдут, должны были разминировать завод и забрать тела, чтобы потом передать их родителям уже на подконтрольной территории.
И я пошел помогать это делать, складывать тела. Для многих это было психологически слишком тяжело, потому что это были тела наших ребят. А я... не то чтобы привык... но если ты уже принял свою смерть, то и к чужой тоже относился проще.
Затем я написал предсмертную, прощальную записку: "В моей смерти никого не вините. До свидания". Потом я взорвал парочку гранат – чтобы все слышали, что что-то шлепнуло, и думали, что я погиб. Все. После этого первая группа собралась по списку и потихоньку тронулась пешком по дороге. Я смотрел на это все и думал: ну вот, первые пошли.
И после этого я нырнул в люк. Спрятался там, познакомился с его жителями: сначала я думал, что там уж, а на самом деле там была лягушка. И еще была муха – она не вылетала, жила там и гудела. Я ей говорил: "Не жужжи, мне нужно слушать". Я смеялся сам над собой, но я действительно с ней разговаривал. И она меня будто понимала.
Вообще я сначала планировал, что просижу там два-три дня. Думал: на несколько дней они (россияне) зайдут, проверят завод, полетают коптерами, побегают с собаками – и все. Где-то на три дня мне воды и еды должно было хватить. Я думал, продержусь три дня, а вышло больше трех недель – три с половиной. А я каждый звук слышал: как ветер качает кусок металла, как скрипит шифер… Знаете, была целая симфония.
Иногда я выныривал из колодца, смотрел, что происходит. Слышал, что летал их беспилотник над заводом – неделю, вторую. И вот на третью неделю "Орлан" перестал летать.
– Был риск, что вас найдут?
– Конечно. Один раз был рейд – они ходили совсем рядом, мой люк был в трех шагах от них, а может, и ближе. Я думал уже все, плен так плен. Уже даже куртку надел, теплые носки – чтобы не замерзнуть, когда меня будут вытаскивать. Но они прошли мимо.
Я записывал их маршруты по заводу. Помню: тишина – и вдруг взрывы. И через минут двадцать приезжает патруль, все прочесывают. А эта собака взорвалась на растяжке. И я такой думаю: значит, кроме наших растяжек, появились их. Переставил одну метров на пятьдесят ближе, потом та растяжка сработала – слышал, как рвануло, был кипиш.
"Нарисовал себе талончик"
– Сколько вы просидели в канализационном люке?
– Прошло три недели – я к тому времени уже мог передвигаться по территории. Уже нашел все, что наши оставляли – немного еды, немного вещей. Потом стал смотреть периметр, думал, куда выходить? Вижу – там стоят патрули, там стоят. Единственное, чего не вижу – есть ли патруль за шлаковой горой.
Я подумал: "Обплыву ее – и посмотрю. Выйду в море, а потом вдоль берега проплыву, обплыву эту шлаковую гору. Если там никого нет – причалю, и там уже буду в тылу". Такой у меня был план.
Я проверил температуру воды: у берега был заливчик, там тепленькая была вода. Было начало июня.
Я накачал камеру от грузовика, привязал к ней сумку, мешок для тел погибших, замазал герметиком молнию, чтобы швы были герметичны.
– Какое это было число?
– Это было где-то 6 июня. И я поплыл на этом плоту в отлив от берега. И тут меня начинает сносить, и я слышу автоматную очередь в воду. И понимаю: что, наверное, на шлаковой горе есть патруль, которого я не видел, и, наверное, они меня увидели в тепловизор, теплое пятно в воде. Поплыл назад, потому что если застрелят в воде, то это точно до свидания.
Доплыл. Думал, что патруль сейчас подъедет, было около трех часов ночи. А его нет и нет. Плюнул – не едете, так и не надо.
На следующий день я пешком ушел. Выхожу – а надо мной летает звезда и мерцает. Я думаю: блин, снова этот беспилотник! Прячусь от него в собачью… ну, реально собачью будку. Замаскировался как мог. Сижу: час, второй, четвертый. А звездочка все мерцает и мерцает. И тут я понимаю, что это была просто звезда, есть такие звезды, которые мерцают.
Встал – и пошел в город. Выхожу – вижу город сгоревший дотла, в руинах. В первом же гараже – куча мусора навалена, я легко спрятался. При себе у меня был нож, пистолет, гранаты.
Потом вижу, что кто-то начинает ходить по гаражам. Я на стреме, но не понимаю, кто это. Оказалось, местные: тоже ходят, ищут что-нибудь поесть. Познакомились, они меня двумя-тремя картофелинами накормили. Я спросил их об обстановке в городе – они рассказали, где блокпосты, где что стоит. Показали, где нужно пройти фильтрацию, чтобы получить талончик – и тогда можно спокойно ходить по городу.
– И вы проходили фильтрацию?
– Нет, я не проходил фильтрацию, но я нарисовал себе такой талончик.
– И вам поверили?
– Когда у тебя есть талончик – ты себя чувствуешь более раскованно. Если бы его не было – это читается.
"Большинство пьют, кто-то на рыбалку ходит. Они не следят за периметром, не следят за техникой"
– Сколько времени вы провели в Мариуполе и чем занимались?
– В Мариуполе я провел буквально несколько дней. После этого связался со своей знакомой – рассказал ей, что мне нужна помощь. Она согласилась и меня увезла. Чтобы ее уберечь, я рассказал ей, что я – не военный, придумал историю, что имел несколько квартир в Мариуполе, остался здесь, а уехать не могу: документы сгорели, машины тоже, есть нечего.
– А как вы с ней связались?
– У меня был телефон с российской сим-картой. Мы раньше взяли в плен российского военного – это был его телефон. И, когда нужно было проходить блокпосты, у меня был вполне "правильный" телефон: российский номер, куча фотографий с территории России, связи, контакты – идеально.
– И вы выехали из Мариуполя к этой знакомой, в Амвросиевку, без документов. Как вам это удалось?
– Как удалось? Куча людей в городе жила без документов. Я знал, что должен был быть тем, кто точно не служил. Я знал местного жителя по имени Дима, и, в сущности, я выдавал себя за него. Он прошел фильтрацию один из первых поэтому в базе его не было. К вопросам я был готов. А так у меня была простая история: уши опухшие, ноги распухли, видно, что больной. Ну, и на посту такие: "Да ладно, пусть едет. Что с него взять?"
– После этого вы прожили в оккупированной Амвросиевке почти год. Как вы проводили дни в оккупации?
– Основную часть дня я уделял тренировкам – чтобы поддерживать выносливость и силу. Также у меня была "работа": я отслеживал движения – кто (из россиян) ездит, куда, сколько. Их (российских военных) подразделения были расквартированы по селам, в посадках. Они приехали – стоят, ждут, большинство пьют, кто-то на рыбалку ходит. При этом они не следят за периметром, не следят за техникой. Я знал, как горит трава. Однажды подошел – никого нет, а САУ (самоходная артиллерийская установка) стоит в поле. Чирк – и все, для этого кроме зажигалки почти ничего и не надо.
– САУ сгорела?
– Сгорела так, что полсела на это смотрело. Она открылась внутри как консервная банка – там был полный боекомплект, разлеталось все вокруг. И сегодня она как памятник стоит – напоминает, что так тоже бывает.
Сбор данных был для того, чтобы наши лучше понимали, что происходит в тылу: железнодорожные узлы, куда шли поставки горючего и боеприпасов на оккупированные районы – Макеевка, Донецк, Иловайск. Если шел ночной поезд – я считал вагоны, смотрел, в каком направлении.
Сейчас думаю, что наверное можно было бы сделать что-то более интересное, чем просто смотреть, что куда приехало.
– Были ли у вас мысли каким-то образом выбираться на неоккупированную территорию?
– Конечно, куча таких мыслей была. Когда я общался с нашими – это было лето 2022 – я их спрашивал: как мне выйти, что делать. Общался с ребятами из разведки, работавшими в тылу врага. Они говорили: "Нет, ты уже там не пройдешь, уже сложно". Но потом были контрнаступления – Харьковщина, Херсонщина, и я подумал: крутяк, наши начинают двигаться, значит, надо готовиться и здесь.
Тогда в России еще не было столько мобилизованных, я видел, сколько у них подразделений – не так уж много, фактически тылы были пусты. Думал: если наши проломят первую линию, то второй и третьей линий обороны здесь часто просто нет. И зачем мне куда-то идти, если можно подождать здесь? Вот я и готовился к этому.
– Вы долго жили в оккупации. Что вы там увидели?
Люди в оккупации настолько напуганы, что даже своей тени боятся. Это совсем другие люди. Они не только боятся говорить – боятся думать. В таких условиях отключается способность трезво оценивать обстановку и делать собственные выводы. Поэтому им остается молчать и кивать головой. Здесь, в Киеве, этого нет – здесь люди думают и живут.
"Выхожу в город – вижу свою фотку в магазине: черно-белая, с номером горячей линии ФСБ"
– Я так понимаю, вас задержали после того, как вы попытались легализоваться сразу с двух сторон – получить какие-то документы на оккупированной территории и параллельно держали связь с украинскими военными, которые должны были отправить вам паспорт. Что пошло не так ли? Как вас задержали?
– Меня задержали, когда должна была прийти посылка с паспортом и тем, что мне было нужно для реализации планов помощи нашему контрнаступлению. Я попросил женщину, которая мне помогла, чтобы она забрала посылку– если она сама не знает, что в ней, то к ней претензий не будет. Но за этой посылкой уже наблюдали сотрудники ФСБ.
У меня в соседнем дворе был заброшенный сарай, где я хранил бинокль, одежду, снаряжение – я знал, что могут прийти. И вот я оттуда наблюдаю, как эта женщина приезжает вместе с ФСБшниками. Они заходят в дом – засада на меня уже готова. Ночью подкрадываюсь, заглядываю в окно – а с той стороны уже группа, которая должна была меня задержать.
Я ушел на "запасной аэродром", в заброшенное здание – отсиживался там. На следующий день выхожу в город – и вижу свою фотку в магазине. Черно-белая, с номером горячей линии ФСБ. Ну все, понимаю: отсюда надо уходить. И куча патрулей по городу, количество блокпостов сразу возросло.
– И это все из-за вас?
– Да! Меня все ищут. Думаю: ладно, нужно немного отдохнуть. Живу неделю в заброшенном здании, вижу, что ситуация не меняется, патрули стоят. Понял, что пора уходить. Я планировал пешком дойти из Амвросиевки в Крым, а оттуда уже продолжать путь – лето будет, потеплее. Может быть, даже через реку Днепр переплыву.
Выхожу, обхожу блокпосты и дохожу до фермы. Связался с отцом моей знакомой, остановился у них, думал, что через день-два, когда дожди, по прогнозу, закончатся, пойду дальше. Но где-то под обед – бах, выносят дверь.
– А вы в квартире были?
– Да. Открываю дверь – удар прикладом автомата. Группа захвата, человек двадцать-тридцать. Каждый хочет меня ударить, потому что я – для них добыча. Меня душат, я теряю сознание. Мне мешок на голову, вытаскивают. Везут куда--то в подвальное помещение.
Сторожука обвинили в подготовке "диверсии" и покушения на Ярослава Анику, который когда-то был украинским военным, но в 2014 году перешел на сторону России и стал "депутатом" в "ДНР". Вместе с ним осудили и его знакомую, которая ему помогала.
Русские силовики мне говорят: "Это депутат, ты хотел его взорвать!" Они говорят: "Смотри, ты все равно подпишешь и скажешь то, что нам нужно". Эта история стоит на контроле у очень высокого руководства, и им нужно отрапортовать, что они все сделали. Я это тоже понимаю, и они пойдут на все, чтобы хорошенько отчитаться – как принято в этом государстве, и со всем согласился. Подписал какие-то бумаги – чтобы только избиение и ток прекратились.
– Российские пропагандисты сняли фильм о вас и назвали "одним из лучших шпионов Зеленского". В нем ФСБшники даже говорят, что восхищаются вами – как военным, как вы все это придумали и реализовали. Вы как-то чувствовали на себе это отношение, когда вас задержали?
– Первый раз, когда меня задержали, каждый, кто приходил, хотел хоть немного, как говорится, "подержать меня в руках" (ударить – ред.) . Я видел, что их действительно было много. Потом слышал краем уха, что они задействовали около двух рот солдат, оцепивших весь район.
Когда они меня допрашивали, спрашивали как ты смог оттуда (с "Азовстали") выйти, как туда пришел – и я это объяснял, они не могли поверить, что такое возможно. Что можно так долго играть эту роль: что я "бедный-несчастный", что мне нужна помощь, что я вообще не военный. Для них это было сложно представить. Они и сами говорили: "Ого, ничего себе".
– Как они снимали про вас этот фильм?
– Это были видео, частично взятые из допросов. Основной сюжет они сняли уже на заводе "Азовсталь". Провели там свои "оперативные действия" и сняли необходимые кадры.
– Вам диктовали, что говорить или понимали, что от вас хотят?
– Не скажу, что мне говорили все, но отдельные вопросы были конкретно прописаны. Например: "Как вы относитесь к командованию?", "Вы считаете, что вас в Мариуполе бросили, предали?", "Как относитесь к "азовцам" – они забирали у вас последнюю еду?". По таким вопросам говорили прямо: "Только так ответить". Вправо-влево – нет. На такие вопросы я отвечал под их дудку.
"Если ты "укроп" – это совсем другие условия"
– К вам после задержания применяли пытки, как долго? Что это было?
– Ну, самое яркое – когда меня задержали. Это были избиения, ток, удушение. Я помню, как терял сознание. Когда меня привезли в СИЗО – как преступника, а не военнопленного, – меня спросили: Откуда ты? Я говорю: "Донецкий". "А кто ты?" – "Пограничник". "А за что тебя?". "Да, – говорю, – хранил дома взрывчатку". Они: "А, разумеется". А потом они поняли, кто я, что я: "Ты нас обманул!" и снова в "приемку".
Потому что если я "русский военный преступник", как они поначалу считали, то это другие условия: у тебя могут быть вещи, не надо стоять в этих позах, можешь курить, разговаривать, общаться с отбывающими наказание, и даже с теми, кто тебя "охраняет".
А если ты уже "укроп" – это совсем другие условия. Это раздевание догола, избиения. После этого я около двух месяцев не мог спать на боку или на животе, потому что все было перебито. Я думал, что были сломаны ребра, куча гематом, все набухшее. Это был, конечно, шок.
– Вы были сначала в донецком СИЗО, а потом в ростовском? Еще где-то были?
– В ростовском первом, в пятом СИЗО, да. А потом, уже на этапе, это был Брянск. И перед самым обменом наша крайняя локация была у границы с Беларусью – в Новозыбкове.
– В донецком СИЗО вам было легче, чем в российских тюрьмах?
– Напротив. В донецком СИЗО было тяжелее всего сидеть. Худшие условия были именно там. Среди его работников есть нормальные люди, но их очень мало, а все остальные – это какие-то "обиженки" на украинские власти. И всю злобу, которая у них накоплена, они выливают на тех, кого удерживают, с нашей стороны.
Меня этапировали вместе с военным, морским пехотинцем, который служил срочником на затонувшем крейсере "Москва". После штурма Авдеевки он отказался выполнять дальнейшие приказы, за что попал под следствие и содержался уже в ростовском СИЗО. Я слушал его историю и понимал, что среди них тоже есть люди, конечно, но их настолько мало, что на общем фоне это капля в море.
– Когда вы узнали, что вас собираются обменять?
– Об этом можно было только догадываться. А понял я точно, когда увидел, что садимся в автобус. Меня поменяли 13 сентября.
– Каким был для вас этот день обмена, таким, как вы его себе воображали?
– Наверное, даже лучше, чем я представлял. Еще в СИЗО у нас была такая игра: "А что ты сделал бы, если тебя поменяют?" И каждый рассказывал, что бы он сделал. Это были такие сказочки, которые мы рассказывали, чтобы хоть как-то провести время в плену.
На свободе – цвета другие, настроение другое, дышится по-другому, короче, это совсем другой ты. Отношение ко многим вещам изменилось кардинально, если честно. Я среди своих, куча собратьев. Мы все сели в автобус и уже уезжаем. Люди стоят с плакатами, с флагами. Легкий шок, но это такой приятный шок, когда понимаешь: все, вот сейчас жизнь только начинается.
– Вы вообще считаете себя везунчиком? Ваша история, пожалуй, стоит какого-нибудь фильма.
– Нет. Я думаю, что просто еще не успел сделать то, для чего я был запланирован в этом мире, понимаете? Поэтому мне есть куда идти, чем заниматься. Единственное – вовремя понять, это ли это, то, чем я должен заниматься, и что я должен еще сделать, успеть.
– Вы уже поняли для себя это?
– Ну, выиграть войну нам надо. Хотя бы это так. А все остальное уже будет.
– Правда ли, что в отношении вас в Украине было возбуждено дело о "дезертирстве"? Как оно продвигается
– Дело до сих пор открыто, его открыли еще в 2022-м, после того как я не сдался в плен на "Азовстали". Статья 408 – дезертирство. Грубо говоря, меня считают "дезертировавшим из плена". Зачем это сделано – могу только догадываться. Сначала я относился к этому спокойно: пока я восстанавливаюсь и отдыхаю от службы, пусть расследуют.
Но прошел уже год. Никаких следственных действий практически не было. Единственный допрос был в октябре прошлого года, если я не ошибаюсь. После того – абсолютная тишина.
Мы с ребятами звонили друг другу: многие вернувшиеся из плена также имеют открытые дела за "дезертирство" – с подачи нашего пограничного руководства. И эти дела не закрыты.
– Как наличие этого дела влияет на вашу жизнь сейчас?
– Во-первых, я из-за этого не на военной службе. Мои банковские счета заморожены. Я не могу устроиться на работу, потому что для этого нужно быть на учете в ТЦК. А в ТЦК меня не берут на учет, потому что я не снят со службы в части – а в части не могут снять, потому что идет следствие. То есть выходит замкнутый круг. Единственное, что я могу делать – искать временные заработки. У меня также нет доступа к государственным программам отдыха и реабилитации военных.
– Вы хотели бы вернуться на службу?
– Конечно. Я считаю: если я выжил в таких условиях и вернулся, значит – я еще должен успеть сделать то, чего не успел.
