По итогам 2025 года в России был зафиксирован рекордный спрос на антидепрессанты. При этом эксперты говорят, что в реальности далеко не все люди, которые страдают ментальными расстройствами, депрессией или ПТСР получают необходимую медикаментозную поддержку. Многие до сих пор не хотят или боятся обращаться к психиатрам и психологам из-за стигматизации психиатрии в России. И предпочитают "лечиться" алкоголем, наркотиками, дешевым адреналином, уходят в религию или конфликтное поведение.
Власти России при этом недооценивают количество людей, которым нужна психологическая помощь, особенно в связи с войной, которую Россия ведет в Украине. И это не только люди, получившие на фронте ранения и контузии, но и бывшие пленные, те, кто потерял имущество в результате обстрелов, те, кто пережил разрыв связей с родными и так далее. Пропаганда также замалчивает рост числа таких людей и принижает масштаб проблемы.
Что происходит в России с ментальными расстройствами и как власти пытаются справиться с проблемой? И почему России так сложно признать существование в стране тысяч людей с ментальными расстройствами? Телеканал Настоящее Время поговорил об этом с врачом-психиатром, кандидатом медицинских наук Андреем Прокофьевым.
"СВО" играет колоссальную стрессогенную роль"
– По итогам прошлого года в России был зафиксирован рекордный спрос на антидепрессанты: было продано более 22 млн упаковок различных лекарств. И это уже не первый год происходит. Значит ли это, что увеличилось количество случаев депрессии в российском обществе? Если да, то почему?
– Есть две причины роста этого направления, я имею в виду антидепрессанты и вообще психотропные препараты.
С одной стороны, конечно же, растут основания для появления у людей депрессии, и число самих депрессий тоже растет. Это первый фактор, он ключевой.
Не только: "в СССР секса не было", но и в России психиатрия была в большом загоне
Второй фактор – это, я бы сказал, популяризация антидепрессантов и популяризация вообще психических заболеваний в России и в целом на просторах стран бывшего СССР. Потому что, как известно, не только "в СССР секса не было", но и в России психиатрия в целом была в большом загоне. И, в общем-то, она и сейчас до сих пор в нем пребывает.
– То есть, рост потребления антидепрессантов можно объяснить тем, что просто препараты стали более доступными, их покупают? Или же все-таки мы чувствуем какую-то нервозность, затянувшиеся проблемы, которые не заканчиваются? И в первую очередь эти проблемы связаны с так называемой "Специальной военной операцией", то есть с войной, которую Россия ведет в Украине?
– Я считаю однозначно – работают оба фактора. Отрицать невротизацию общества, вызванную политической обстановкой в стране, в принципе невозможно.
Внешний фактор в виде "СВО" играет колоссальную стрессогенную роль
Мы знаем, насколько велик был всплеск алкоголизма в 90-е годы XX века, когда крушение Советского Союза привело к изменениям в жизни миллионов людей, десятков миллионов. А тогда еще не было такого распространения антидепрессантов, как сейчас. Был очень высокий всплеск. Точно то же происходит и сейчас.
Внешний фактор в виде "СВО" (так власти в России уже несколько лет требуют называть войну с Украиной – Ред.), безусловно играет колоссальную стрессогенную роль. Но это лишь одна сторона проблемы.
Другая сторона проблемы – да, в том, что люди узнали, что есть такие препараты, которые могут облегчить эти симптомы. Потому что, когда я еще практиковал, особенно в более ранние годы практики – это была проблема: назначить человеку антидепрессанты. То есть даже если у пациента есть все показания к назначению, и ты ему пытаешься объяснить важность приема этих препаратов, он смотрит на тебя и говорит: "Ты что, таблетку мне психическую назначить хочешь? Я нормальный мужик, хочешь литр водки сейчас перед тобой выпью и на ногах стоять останусь, да?"
То есть был именно такой подход. Сейчас этот подход меняется, слава богу, в нормальную сторону: люди предпочитают все-таки употреблять антидепрессанты, нежели водку, которая сама по себе является наркотиком.
"ПТСР у солдат, пришедших с несправедливой войны, больше, чем у тех, кто пришел с освободительной войны"
– Кремлевская пропаганда сейчас уверяет, что лечение депрессивных расстройств, ПТСР (посттравматического стрессового расстройства) и так далее – это всего лишь мода, которая пришла с Запада, якобы специально для того, чтобы разрушать традиционные российские скрепы. Это к разговору о том, что "литр водки выпью, не надо мне таблетку психическую давать". Согласны ли вы с такой точки зрения пропаганды?
– Сам термин "ПТСР" в более-менее широкое употребление вошел после войны во Вьетнаме в Соединенных Штатах. Тогда начали психиатры думать: что же происходит с этими людьми, которые оттуда, с войны вернулись? И выяснилось, что такое заболевание существует. Это очень важно было определить. И стали формироваться диагностические критерии. Потому что войны были, есть и будут всегда, но далеко не все и не всегда люди приходят с войны с ПТСР.
Посттравматических расстройств у солдат, пришедших с несправедливой войны – гораздо выше
И, честно говоря, там один критерий – он очень неприятный для российской пропаганды. Он заключается в том, что статистически доказано, что число всех вот этих посттравматических расстройств у солдат, пришедших с несправедливой войны – такой, которая была в Афганистане, Вьетнаме, и так далее, – он гораздо выше, чем число ПТСР у тех, кто пришел после освободительной, оборонительной войны. Так было после Второй мировой войны. Там у СССР потери были гораздо больше, но число случаев ПТСР было, по крайней мере в процентном отношении, гораздо меньше. Потому что люди знали, за что воевали, и так далее.
А вот именно осознание своей никчемности и непонимание того, за что ты воевал, приводит к очень тяжелой сшибке внутренней и развитию расстройства.
– По данным независимого издания "Верстка", с прошлого года вернувшиеся с войны с Украиной российские военные, убили и покалечили дома более уже тысячи человек. Можно ли ожидать, что эта проблема будет расти по окончании боевых действий? Это как раз тот самый ПТСР? Можно ли как-то на ранних стадиях выявить и начать уже лечить этих людей? Потому что они должны будут как-то интегрироваться, если у них это получится, в обществе?
– Ну, как поется в известной песне, "то ли еще будет". Сейчас ведь фактически люди с "СВО" не возвращаются, крайне редко. Потому что вернуться оттуда можно только либо в гробу, либо с большой инвалидностью.
А вот когда они вернутся массово, когда "СВО" закончится, когда начнется демобилизация – тогда будет большая проблема, потому что будет вал, будет поток.
Мы вас туда не посылали, делай что хочешь
Эти люди придут – и с большой долей вероятности они придут уже в другую страну. Где им скажут так же, как и в позднем СССР: "Мы вас туда не посылали, делай что хочешь". И они начнут делать, что могут, что хотят, что умеют – и это будет очень нехорошо. Не только в плане открытого криминала, но и в плане психиатрии. И это огромная проблема, которая нас ждет. И к которой, к сожалению, никак не готовится гражданская медицина в России. Потому что у нас и раньше-то, в общем, психические болезни были недооценены, а сейчас тем более.
Хочу сказать, что по прогнозам Всемирной Организации Здравоохранения, в XXI веке – в целом, в мире, безотносительно данной ситуации – психические болезни и проблемы расстройства психики выйдут на первый план, обогнав такие гранды, как онкология и заболевания сердечно-сосудистой системы. То есть если сейчас бич общества – это рак, инфаркт, инсульт. Но к концу XXI века всевозможные психические расстройства будут превалировать, по мнению экспертов.
"Люди боятся других людей" Почему в России опасаются обращаться за психиатрической помощью – объясняют пациенты, врач и юрист
Психиатрическая помощь во всем мире должна быть более доступной, на нее нужно выделять больше денег и прекратить нарушать права людей с ментальными расстройствами – таковы основные выводы Атласа психического здоровья, который ВОЗ (Всемирная организация здравоохранения) выпустила осенью этого года. Доклад ВОЗ отмечает нехватку кадров и финансирования, а международная стратегия до 2030 года предлагает покончить с дискриминацией людей с психиатрическими диагнозами, в частности обеспечить им возможность полноценно работать и учиться, потому что далеко не всегда расстройства психики означают недееспособность. Речь идет о 10% населения Земли, напоминает ВОЗ: именно столько людей имеют те или иные психиатрические диагнозы.
В России вопрос дискриминации и потенциальных проблем на работе – одна из причин, почему люди опасаются обращаться к психиатрам. С лета 2021 года тревожность усугубило постановление правительства РФ, которое изменило порядок лицензирования медицинской деятельности, а именно, тот его пункт, который обязывает все частные и государственные клиники вносить информацию о визитах пациентов в Медицинскую информационную систему (МИС), откуда она будет поступать в Единую государственную систему здравоохранения (ЕГИСЗ). Некоторые пациенты опасаются, что теперь информация об их ментальном здоровье будет доступны более широкому кругу людей, а также боятся "слива" данных и последствий этого. Однако медицинские юристы успокаивают: данные поступают в систему в обезличенном виде.
Корреспондентка Настоящего Времени поговорила с пациентами, психиатром и медицинским юристом о том, чем вызваны и насколько обоснованны страхи обращения за психиатрической помощью в России сегодня.
"Без риска поставить на себе крест"
"Я не испытывал положительных эмоций, гормоны были напрочь убиты. Когда я употреблял, мне становилось немного лучше, но дошел я до такого состояния, когда наркотики лишь слегка поднимали настроение. За помощью обратился, потому что собирался покончить с собой и планировал сделать это в ближайшее время, но потом понял, что мне нужна больница", – рассказывает 23-летний студент Дмитрий из Москвы (имя изменено по его просьбе).
Молодой человек употреблял психоактивные вещества, это вызвало в том числе расстройство психики. Какое-то время Дима мешал медицинские препараты, которые ему выписывали специалисты, с наркотиками, это привело к еще большим проблемам. За все время он сменил около 15 врачей. В какой-то момент обратился в московскую частную клинику на условиях анонимности. Сначала наблюдался амбулаторно, продолжая употреблять, а прошлой зимой лег в стационар на три месяца.
"После того как я оттуда вышел, я продолжил употреблять, а через несколько месяцев лег сначала в детоксикационную клинику, а потом в реабилитационный центр, который занимается социальной реабилитацией алкоголиков и наркоманов. Там тоже все на условиях анонимности, как и в клинике. Через семь месяцев я вышел, прошло три месяца – и снова: детоксикация, три месяца реабилитации. Сейчас я уже практически два месяца на свободе и почти пять месяцев ничего не употребляю", – делится Дима.
Отвечая на вопрос о том, насколько эффективной, по его мнению, была помощь, он говорит, что в частной клинике улучшения были мизерны, медикаменты в его случае не очень помогали. Отношение персонала было доброжелательным, но "особого рвения помочь" Дима не заметил. Контакта со специалистами было мало, помимо заплаченных "немалых денег", просили еще – за индивидуальные консультации.
"Что касается детоксикации и реабилитации – то нет такого кодекса или декларации, которые там бы не нарушались. Было все, кроме физического насилия", – отмечает он.
Но при этом Дима уверен, что обстоятельства, в которых он оказался, помогли ему поменять отношение к себе и к жизни. Роль медикаментов и специалистов в этом оказалась "гораздо менее значима", чем роль опыта, которого он набрался, и "тягот, которые довелось перенести", считает Дима.
Молодой человек обращался за помощью анонимно, так как не хотел становиться на учет: по его мнению, это могло повлиять на его научную и академическую деятельность и на обучение "в престижных учреждениях".
"Также я тесно связан с одним известным оппозиционным политиком и несколькими оппозиционными структурами, далеко не рядовой член там. Тогда как раз был период активности и довольно грязной борьбы, в том числе информационное противостояние. Если бы все эти истории всплыли, это могло не только отвернуть от меня многих соратников и коллег, но и, возможно, дискредитировало бы эти структуры и этого политика", – дополняет Дмитрий.
То, что теперь частные клиники и психиатры тоже будут вносить данные в базу, он считает "роковой инициативой", которая приведет к "поломанным судьбам и жизням". По его словам, гораздо меньше людей будут обращаться и получать квалифицированную помощь "без риска поставить на себе крест".
"У нас все настолько боятся слова "диагноз", что тем, к кому это слово применимо, пускай даже в самой безобидной степени, будет просто некуда приткнуться", – уверен он.
"Невозможно идентифицировать человека". Комментарий юриста
Руководитель юридической компании "Факультет медицинского права" Полина Габай указывает, что постановление правительства № 852 действительно ввело требование для медорганизаций предоставлять сведения в Единую государственную систему здравоохранения (ЕГИСЗ). Однако данные о пациентах поступают в эту систему в обезличенном виде и только для статистического учета.
"Данным положением введена еще одна обязанность медорганизаций – это размещать информацию в ЕГИСЗ посредством Медицинской информационной системы (МИС). Данное требование звучит как "в общем и целом", и в нем не написано, что конкретно нужно предоставлять. Поэтому необходимо руководствоваться положением о ЕГИСЗ – это постановление правительства № 555, оно действует уже несколько лет. Согласно документу, должна предоставляться информация о графике работы, медицинских услугах, расписании врачей, а также сведения о медицинской документации. Сами данные о пациентах предоставляются в обезличенной форме. Одна из подсистем ЕГИСЗ – Федеральная электронная медицинская карта, в нее вносятся сведения о пациентах только для статистики и только в обезличенном виде, там невозможно идентифицировать человека", – комментирует Габай.
Говоря о принятом летом 2021 года постановлении, она объясняет, что законодатель "просто пытается принудить медорганизации предоставлять сведения в ЕГИСЗ, а эта обязанность возложена еще в 2019 году". Теперь это лицензионное требование, за нарушение которого медорганизации могут быть привлечены к административной ответственности.
"Если думать, можно влезть в любую информационную систему – зачем идти куда-то выше, если можно влезть в МИС конкретной больницы? Сведения из больниц и так предоставляют в Фонд страхования, в страховые организации, безотносительно ЕГИСЗ, и в них как раз полная информация о пациенте. Но это никакого отношения к этим изменениям не имеет", – поясняет Габай.
"Дамоклов меч, о котором я иногда вспоминаю"
В 20 лет у Лены из Москвы случились первые панические атаки. Постепенно их частота увеличивалось, и "адская тревожность стала постоянным спутником". Девушка не обращалась за помощью несколько месяцев: думала, что "проспится и все само пройдет". К частному психотерапевту пошла только в тот момент, когда осознала, что даже выход из дома за хлебом превратился в испытание.
"Частный врач сообщила, что случай дико запущенный, меня начали лечить какими-то успокоительными. Дозы были ударные, но зато я (на время) вернулась к нормальной жизни. Через полгода произошел регресс. Я меняла терапевтов-частников, забивала, уставала, тратила кучу денег на все это, но ничего не менялось", – вспоминает 27-летняя Лена.
Спустя два года "мытарств" последний частный психотерапевт рекомендовал девушке обратиться в государственную клинику. Лечение там помогло Лене, через несколько месяцев она вышла в стойкую ремиссию, которая длится до сих пор. Но девушка вспоминает, что подписывать документ о хранении данных было "эмоционально сложно".
"Мне ужасно не хотелось иметь запись в госучреждении. Я не слишком доверяю нашему государству – мало ли, у кого в руках эта запись окажется. Я до сих пор не знаю, было ли это правильным решением, хотя альтернативное решение (отказаться от лечения в госклинике), скорее всего, привело бы к недееспособности. Говорю себе: "Сложилось как сложилось". Пока я не сталкивалась ни с какими последствиями, но это такой дамоклов меч, о котором я иногда вспоминаю", – говорит Лена.
Она предполагает, что из-за новых правил люди будут обращаться за помощью реже: кто-то может отказать себе в помощи или заняться "ненадежным самолечением".
"Хотя надо учитывать, что вся "мозгоправская" помощь в России окутана таким количеством мифов, что многие люди считают, что их данные и так передаются от частников в госорганы. Может, эти люди даже правы", – считает девушка.
"Люди боятся людей": этика и безопасность данных глазами врача
Психиатр, научный журналист и член экспертного совета фонда "Альцрус" Виктор Лебедев рассказывает, что в регионе, где он работает, действует система "ПроМед" – это одна из разновидностей Медицинских информационных систем (МИС), куда медорганизации обязали вносить данные о визитах пациентов и откуда данные поступают в ЕГИСЗ. Лебедев указывает на то, что доступ к МИС имеют разные врачи на уровне региона. И в ней информация, в отличие от ЕГИСЗ, не обезличена. Так что поводы для опасений остаются, но только если предполагать, что сами специалисты поведут себя недобросовестно.
"В "ПроМед" заносятся данные осмотра, ты ее можешь открыть и посмотреть, куда пациент обращался, что он делал. Туда вносится медицинская информация, она может быть разной: начиная от того, где родился и кем работал, заканчивая нюансами личной жизни. Я с врачебной позиции не понимаю, что там такого люди рассказывают, чего они боятся, если об этом узнают другие врачи. Мы сейчас говорим о доступе медицинского персонала. И эта идея о том, что кто-то что-то узнает, это не вопрос сбора данных, а хранения и доступа к ним и добросовестности тех специалистов, которые с ними работают", – говорит Лебедев.
Пациенты опасаются, что об их ментальном расстройстве могут узнать на работе, уволят или "к ним будут плохо относиться", продолжает психиатр. Например, боятся, что о диагнозе узнает МВД и лишит их водительских прав. Однако врачи и раньше передавали информацию о пациентах по запросу полицейских или следователей, так как это предусмотрено законодательством, напоминает Лебедев:
"Это странно, спрашивать с врачей за действия МВД. Если вам не нравится, что МВД вас когда-то лишало прав из-за того, что вы когда-то обращались к психиатру, то вопрос МВД задайте, а не врачам. Что должен делать врач? Скрывать? Удалить вашу запись из базы данных? Тогда почему ваш покой должен стоить врачу уголовного срока?"
В обязанности вносить данные о визитах пациентов и для государственных и для частных медорганизаций в МИС, Лебедев отмечает положительную сторону – врач сможет видеть всю историю болезней человека. Он объясняет, почему это важно: пациент может не помнить, какие таблетки ему назначили другие специалисты, или не рассказать о своих хронических заболеваниях. Теперь это можно будет посмотреть и более корректно подобрать схему лечения.
"Кто-нибудь из медработников, которые имеют доступ к базе, может рассказать работодателю, но и раньше так было. Этот страх, что кто-то узнает о твоем психическом расстройстве, – наследие СССР. Что вот ты пойдешь в диспансер, тебя там поставят на учет. Все в этом видят возвращение Советского Союза и карательной психиатрии: что начнут записывать всех в списки и товарищ полицейский будет ходить за всеми. Спойлер – не будет. Законных оснований для этого нет", – считает Лебедев.
Психиатр объясняет, что опасения людей связаны с персональной эмоциональной реакцией из-за стигмы. Но это вопрос не к хранению информации об их психическом здоровье и их передаче, а к тому, как "мы будем бороться со стигмой, если не будет видимости", подчеркивает Лебедев. Самым главным инструментом по борьбе со стигмой врач называет "открытость и способность говорить о том, о чем тебе стыдно сказать".
"Я не вижу ничего плохого в том, когда мы, врачи, получаем доступ к такой информации. Я вижу плохое в том, как эти сведения могут использоваться не по назначению – когда возникает нарушение медицинской тайны. Есть истории про врачей и медсестер, которые рассказывают чужие медицинские сведения. У нас просто нет культуры уважения к личной информации человека. Этические и правовые нормы часто игнорируются. Проблема ли это базы данных? Нет. Проблема ли это профессионального сообщества? Да. Это вопрос о том, что люди боятся других людей", – комментирует Лебедев.
"Я не скрывала диагноз, но все равно получила оффер"
Три года назад молодая специалистка по Data Science Камилла (имя изменено) пришла к частному психологу с запросом на сепарацию от родителей. Девушка рассказывает, что очень зависела от них эмоционально, хотя на тот момент уже больше полугода полноценно обеспечивала себя. К тому моменту у девушки уже около шести лет регулярно случались панические атаки, были тревожные эпизоды и парурез. После первого сеанса психолог направил Камиллу к психиатру, сказав, что "настолько повышенная тревожность уже не в его компетенции". Она рассказала об этом родителям.
"Был семейный скандал, родители говорили, что им плохо, что мама не спит ночами из-за меня; им уже за 60, и они трудно переносят такое. Я раздумывала пять дней, прежде чем обратиться к психиатру: пугали траты, возможные диагнозы и методы лечения, реакция родителей", – делится 24-летняя девушка.
Она несколько раз переносила запись к психиатру, но в итоге пришла к частному врачу, кандидатке медицинских наук, так как поняла, что дальше "будет только хуже". Женщина выписала Камилле антидепрессант и транквилизатор в качестве "прикрытия". Она объяснила, что его назначают, чтобы застраховаться от суицидальных мыслей и попыток, которые возникают, когда активизирующий эффект антидепрессанта уже наступил, а основной, антидепрессивный – еще нет.
"От родителей я слышала, что меня напичкают таблетками до состояния овоща, что меня зря отпустили учиться в Москву, что ни один работодатель не возьмет меня с "диагнозом", даже если тот не является подучетным", – говорит Камилла.
Таблетки подействовали, девушка начала жить "без постоянных опасений, что в какой-то момент организм сорвется и упадет в панику посреди дня". В начале пандемии, когда работа и учеба стали удаленными, Камилла прилетела в родной город к родителям и прожила там полгода, что сказалось на прогрессе лечения, помимо постоянного страха перед коронавирусом.
"Когда я вернулась в Москву, сразу обратилась к своему психиатру. Сейчас понимаю, что это был безумный перерыв в коммуникации на 8-9 месяцев, не надо так делать. В итоге начался период перемены схем и очень сильной подавленности, – рассказывает она. – Мне поменяли схему лечения, в том числе из-за новой системы маркировки лекарств. Многие оригинальные препараты пропали из аптек".
В начале июня Камилле назначили лекарство, которое заработало. Также девушка стала регулярно заниматься с психологом, приучилась отслеживать настроение и активности в течение дня, недавно стала регулярно заниматься спортом.
"Пока мое здоровье, как физическое, так и ментальное, неидеально, но я стараюсь его поддерживать – и понимаю, что одного без другого в моем случае не будет. Меня пугали побочные эффекты препаратов, в частности, их влияние на менструальный цикл. Однако в моем случае стресс и сбитый режим жизни влияли на него гораздо сильнее, в чем я убедилась этой весной, когда обследовалась", – говорит девушка.
Камилла объясняет, что обратилась в частную клинику, так как в целом платные врачи, по ее мнению, "грамотнее и внимательнее", а в государственных учреждениях специалисты "грешат назначением неподходящих устаревших лекарств с серьезными побочками". Вторым аргументом в пользу частной клиники было отсутствие "учета". Но девушка говорит, что ей ни разу за все время наблюдения он не грозил, так как у нее не было суицидальных попыток, а диагноз не предполагал постоянного учета у психиатра.
"Забавно, что через полгода после начала лечения я проходила собеседование в компанию, которая занимается информационной безопасностью, и одним из этапов отбора было тестирование у психолога с полиграфом. Я не скрывала диагноза и опыта лечения, но все равно получила оффер. Но отказалась: было страшно менять работу в начале локдауна и не хотелось проходить такие проверки на полиграфе каждые полгода, к чему обязывали всех сотрудников той компании – это дикий стресс, даже если ничего не скрываешь", – вспоминает Камилла.
Отвечая на вопрос о своем отношении к занесению информации о визитах пациентов, девушка говорит, что, с одной стороны, "хорошо", когда полные данные о человеке, его заболеваниях и лечении есть у разных врачей, которые его наблюдают. С другой стороны, "плохо, когда эти данные или доступ в систему с ними за три копейки можно купить на первом попавшемся форуме в даркнете или посмотреть через бота в телеграме, где совсем нулевой порог вхождения".
"В России большая проблема с безопасностью личных данных, особенно у государственных инфосистем. И это проблема именно разработчиков и централизованных систем хранения, а не безграмотных пользователей, которые не берегут личные данные", – считает Камилла.
Читайте далее
"Она не хочет на тебя смотреть, ты мама-наркоманка". Как живут в России семьи, где родители употребляют наркотики
"Либо родители сидят на приеме, либо доктор им все пересказывает". В России отменили врачебную тайну для подростков
"А потом я увидел карцер". Что происходит в психоневрологических интернатах в России
Мы – телеканал "Настоящее Время". Мы делаем яркие видео, рассказываем о важных новостях и злободневных темах, готовим интересные репортажи и передачи – смотрите нас на спутнике, в кабельных сетях и в интернете. Каждый день мы присылаем дайджест всего, что нужно знать, одним письмом, а также превращаем цифры в понятные истории.
© 2021 Настоящее Время. Все права защищены
А в России, как и в СССР, в психиатрии были большие проблемы, и сейчас эти проблемы скорее усугубляются. Если во всем мире стараются развивать различные направления психологии и так далее, – то в России курс психиатрии сейчас в современной программе обучения студентов ВУЗов сокращен до двух недель! То есть, врач, будущий врач, учится шесть лет. Но именно курс психиатрии – это один семестр, в течение этого семестра он две недели всего лишь изучает всю психиатрию.
Человек самой счастливой страны в мире не может быть несчастлив. А если что – в церковь сходи
Соответственно, как могут лечить людей такие выпускники? Да, от врача общей практики совершенно не требуется лечить психические расстройства, но он хотя бы должен заметить, что с человеком что-то не так, чтобы направить его к врачу по специальности. Но даже с этим будут проблемы.
Есть замалчивание, недооценка психических болезней в России. Говорят: "У нас все хорошо". Человек самой счастливой страны в мире не может быть несчастлив. А если что – вон, в церковь сходи помолись, вот тебе и все проблемы.
"Эти люди уйдут в криминал, алкоголизм, другие наркомании, будут заниматься домашним насилием"
– Почему власть и пропаганда игнорируют существование этой проблемы? Почему тема психических расстройств, особенно требующих медикаментозного вмешательства, до сих пор так стигматизирована в России?
– Потому что это потребует признания того, что откуда-то вдруг, несмотря на ведение какой-то небольшой "СВО", в России вдруг возникли в огромных количествах люди, которые страдают психическими расстройствами. И нужно будет объяснять эти причины. С чего это, почему.
Уйдут эти люди в криминал, в алкоголизм, будут заниматься домашним насилием
А это просто так не объяснить. Поэтому проще, как всегда: концы в воду, замолчать проблему. Ну, уйдут эти люди в криминал, в алкоголизм, в другие наркомании, будут заниматься домашним насилием, вымещать негативную энергию на ближайших родственниках, как это обычно бывает. Такой вариант, насколько я понимаю, современные власти России вполне устраивает. Главное – чтобы на поверхность ничего не всплывало.
– Война – не только это убийство и разрушение, это психологические травмы, связанные со многими факторами. Это и не только те, кто воюет или побывал в плену, но и те, кто потерял своих близких родственников, лишился дома, лишился страны, из которой был вынужден уехать. Возможно ли эти психологические травмы как-то лечить? Или мы пронесем эти травмы до конца нашей жизни и останемся таким травмированным поколением?
– На 100% это излечить невозможно. Но можно, скажем так, минимизировать последствия.
Есть методики. Как медикаментозной терапии с помощью, в первую очередь, антидепрессантов, но не только, так и методики психотерапии. Очень много иногда получается словом сделать. В идеале, конечно, это все должно сочетаться. И физиотерапия, и психотерапия, и медикаментозные меры воздействия.
Но вы знаете, это, я вам скажу, очень дорогое удовольствие. Это гораздо дороже получается, чем отправить просто человека на фронт. Восстанавливать всегда сложнее, чем ломать. И это проблема.
Еще раз говорю, в этой ситуации проще государству сделать концы в воду. Есть очень небольшое количество людей, которые осознают эти проблемы, готовы их прорабатывать для себя, решать. А многие люди же будут говорить, да нет, со мной все хорошо. Это вот вокруг все такие вот, нервы мне треплют. А я вообще нормальный. И попробуй им докажи обратное.
